Глубоко вдохнув, я через боль выпрямился и схватил со стола отрывной календарь. На каждом листочке были указаны наиболее крупные праздники, памятные даты или общеимперские события.

Первым делом календарь сообщил, что нынче август две тысячи пятнадцатого года.

Я принялся переворачивать листочки, шепча под нос:

— День Воздушного флота, Революция Князей Девяносто Первого года. Ну да, ну да, у кого-то в этот день СССР развалился, а в каких-то мирах лишь произошло неудачное восстание. Девяносто Девять лет со дня Первой мировой войны. А в моём мире она разразилась на десяток лет раньше. День учителя, День открытия Лабиринта, День нахождения в Лабиринте цветка Магии… О как, а местные нашли цветок довольно быстро. И наверняка доступ к отвару из него получили аристократы, став магами, а произошло это ровно девяносто девять лет назад. Так, ладно, а где даты открытия временных проходов в Лабиринт?

Я пролистал пару месяцев, обнаружив лишь проходы не особо высоких рангов. И только ближе к ноябрю наткнулся на дату открытия прохода, имеющего высочайший, десятый ранг. В него могли войти лишь те, кто имел минимум девяносто первый уровень. А вёл он в руины Разбитой Головы.

— Вот оно, мать его! — возбуждённо выдохнул я, уставившись на подрагивающий листок.

У меня аж дыхание участилось, а пальцы правой руки сжались в кулак. Внутри всё заклокотало и задёргалось от нетерпения. Как же хотелось поскорее попасть в это место! Там таилась последняя душа из девяноста девяти. Остальные я уже поймал с помощью второй ветки магии, называющейся «пастырь душ». А нужны они мне для великого зелья, способного…

Внезапно в комнату буквально ворвался тот самый белобрысый голубоглазый пухляш, назвавший меня дедом и требовавший привести врача. Следом за ним влетел остроносый худой аристократ в приталенном пиджаке. Он виновато моргал и приглаживал музыкальными пальцами длинные каштановые волосы, тронутые сединой.

— Савелий Петрович, умоляю, на сей раз тщательно осмотрите моего деда, чтобы больше не было никаких эксцессов! — страстно пролопотал паренёк, тряся рябыми щеками.

— Павел Григорьевич, вы сами знаете, что Игнатий Николаевич весь год был не в себе, а два последних месяца и вовсе провёл в коме. Немудрено было и ошибиться. Хотя я в тот день хорошо выполнил работу, установил и причину, и время смерти. Остановка сердца, что часто бывает в таком возрасте.

— Савелий Петрович, вот не надо… От вас в тот день ощутимо тянуло алкоголем. И я знаю, что вас выдернули прямо со дня рождения супруги! — в сердцах выдал пухляш, названный Павлом.

— Я выпил лишь чуть-чуть, — скомканно пробормотал врач, виновато отводя взгляд. — А почему здесь озоном пахнет и ваза разбита?

— Она мне никогда не нравилась, — пробурчал я, глянув на осколки.

Нельзя выносить сор из избы, всем и каждому говоря, что тут произошло. Нужно самому выяснить отношения с внучком.

— Как вы себя чувствуете, Игнатий Николаевич? — обеспокоенно спросил Савелий Петрович, щуря глаза.

— Явно лучше, чем в тот день, когда вы живого признали неживым. Кстати, пока я был «мёртв», то разговаривал со Святым великомучеником и целителем Пантелеймоном. Он успел мне сообщить, что боженька горе-эскулапам отрывает руки и засовывает их им же в задницы по самые гланды. Особенно тем, кто в нетрезвом виде делает свою работу! — брызжа слюной, выдал я, разыгрывая разозлённого старика, почти похороненного живьём.

— В жизни всякое бывает, — примирительно выдал врач и робко улыбнулся.

— Дедушка, успокойся. Тебе нельзя волноваться, в таком-то состоянии. Чудо же, что ты вовремя очнулся, да ещё и разум вернулся к тебе! — застрекотал Павлушка, глядя на меня лучащимися радостью и тревогой глазами.

Вот этот щекастый, в отличие от его старшего брата Алексея, явно любил деда.

— Ладно, приступайте к осмотру, — смилостивился я и уселся на стул, повернувшись к эскулапу спиной. — Удобный у меня костюм, не находите? Даже снимать для осмотра не надо, да и вентиляция неплохая. Ну и чесаться удобно.

Врач интеллигентно улыбнулся и тряхнул руками, которые окутал светло-зелёный магический туман. Он прижал ладони к моей спине, помолчал и как-то так нехорошо хмыкнул.

— Что-то мне не нравится ваш хмык, — подал я голос.