— Я узнала о беременности сразу после выпускного, — начинаю рассказывать, слегка прикрыв глаза. — Задержка была недели две или три. Я до последнего тянула с тестом, но в конце концов всё-таки купила его в аптеке… На нём оказались две полоски. Такие яркие, что у меня даже запестрило в глазах. Но в тот же день… начались мажущие выделения… Я не знала, к кому обратиться, поэтому пошла к маме…

Так как муж больше ничего не говорит, я замолкаю и прислушиваюсь к его дыханию. Но из-за собственного — слишком частого и сбивчивого, почти не различаю его вдохов.

— Она испугалась и втайне от отца повезла меня к своей давней подруге — гинекологу, — продолжаю перечислять события. — По УЗИ было восемь-девять недель. Небольшая отслойка… Знаешь, мама всегда очень боялась папиного гнева. А тогда ей казалось, что, если он узнает о беременности, случится катастрофа. Что его дочь — вчерашняя школьница — по собственной глупости разрушила себе жизнь... Тем более именно мама когда-то уговорила отца разрешить нам встречаться. Думаю, ей казалось, что это и её ответственность тоже.

Жадно втянув в себя воздух, я собираюсь с мыслями.

До сих пор, как сейчас, помню ту дорогую частную клинику в другом городе. В нашем мама бы не рискнула.

Это сейчас я знаю о том, что небольшая отслойка — ещё не приговор. А тогда о беременности я не знала ровным счётом ничего. Ни о сроках, ни о рисках. Что нормально, а что — нет.

— В общем, они с подругой долго уговаривали меня прямо в кабинете. Утверждали, что ещё рано. Что у тебя ничего нет: ни нормальной работы, ни образования. Что отслойка — это, скорее всего, естественный отбор. Что природа сама прерывает беременность, если с плодом что-то не так. Патологии и серьезные нарушения развития. И самое главное — отец тебя убьёт. Даже не моргнув глазом.

Мне так хочется, чтобы Свят хоть что-нибудь сказал. Но он не перебивает и не задаёт уточняющих вопросов. Наверное, молча складывает в голове кусочки событий.

Скорее всего, всё это время он думал, что аборт случился гораздо позже — где-то между моими поездками на выставки. Уже во взрослом, осознанном возрасте. Но это очень далеко от правды.

Выпалив это в момент ссоры, мне просто хотелось сделать мужу больно. Это было чересчур, особенно с учётом того, как сильно он хотел общего ребёнка. Но тогда мне казалось, что он это заслужил. Это и многое другое.

— Я была так напугана, что почти не сопротивлялась, — откровенно признаюсь, срываясь на шепот. — Должна была кричать. Спорить. Биться до последнего. Но мне казалось, что так я тебя защищаю. Таким вот чудовищным способом — защищаю...

В какой момент из глаз начинают катиться слезы, я не замечаю. Прихожу в себя, только когда подушка под щекой становится мокрой.

Я не всхлипываю и не захлёбываюсь — это давно не про надрыв. Давно уже не выворачивает наизнанку.

Сколько себя помню, я никогда не винила маму. Считала, что она поступила так не со зла, а от трусости. Тем более сейчас она и сама себя съедает. Особенно когда у всех её друзей и знакомых рождаются внуки, а у неё — нет.

— Ты можешь не понимать, почему я молчала, Свят... Но я знала, как сильно ты этого хотел. Насколько мне не изменяет память, ты ещё лет в шестнадцать придумал имена нашим детям.

Я слегка улыбаюсь. Не видя эмоций Свята, откуда-то знаю, что на его губах тоже мелькает тень улыбки. За столько совместно прожитых лет некоторые реакции не нужно видеть, чтобы их считывать.

— Кажется, девочку ты хотел назвать Лизой. А мальчика — Егором. А мне так не нравилось это имя… — слегка качаю головой.

Муж находит мою руку, пошарив по кровати.

Невесомое касание друг к другу сначала рождает панику, а потом отзывается острой нежностью за грудной клеткой, когда я позволяю ему переплести наши пальцы.

— Мне уже тоже не нравится, — тихо говорит Свят. — С отчеством как-то не складывается.

Это, разумеется, не так. Больше для разрядки обстановки. Но я всё равно поддерживаю его теорию:

— Да, абсолютно.

Лёгкие расправляются, сердце приходит в ровный ритм. Дыхание не сбивается. Мне легко думать, легко говорить, легко… отпускать.