Мне ведь ещё после привата показалось, что Свят слукавил, когда сказал, будто танец ему не понравился. И когда попросил больше не дарить ему такого.

Сейчас я даже не злюсь. Правда. Это что-то другое. Потому что самый острый этап мы уже перешагнули. Дальше только осознание, принятие и желание не обесценивать прожитые вместе годы.

Я по привычке киваю, тут же понимая, что в темноте муж всё равно этого не увидит.

Поэтому с трудом выталкиваю из себя:

— Знаю. Но что тогда ты искал в волонтерстве?

Впервые увидев грамоту с благодарностью, я не придала ей особого значения. Восприняла как приятный пустяк. Даже не задумалась, что за этими поездками могла скрываться какая-то внутренняя потребность.

Одиночество? Искупление? Желание быть нужным?

У мужа кроме меня почти не было близких людей, если не считать Стёпу. Теперь есть. Но эта мысль совсем не тешит. Мне всегда хотелось быть для него номером один. Центром его мира. Для этого, наверное, нужно было чуть чаще делать его центром своего.

— Сначала просто от скуки катался в детский дом… — произносит Святик. — Особо заняться всё равно было нечем. Со временем стало казаться, что только там я делаю что-то правильное.

Я затаиваю дыхание, впервые пытаясь не оценивать, а понять.

Иногда эмоции бегут впереди, заставляя видеть только собственную боль. Но сейчас во мне хватает сил не делить нашу семью на правых и виноватых. Может, потому что это уже не имеет никакого значения.

— А потом?

— Потом начал ждать этих поездок, — с задержкой отвечает. — Когда перестал видеть смысл в том, что происходило между нами.

Я помню, что больнее, чем уже есть, муж мне не сделает. Но помню и другое: «Что хочешь спросить — спрашивай». Как знать, может, другой возможности уже не будет:

— Еще почему?..

Тяжёлый выдох проходится по нервным окончаниям.

Перед глазами пляшут белые точки, постепенно складываясь в картины прошлого и настоящего.

— Может, я просто, блядь, выдохся. Не знаю, — бросает Свят. — Там не было одиноко. Было легко. Я ни разу не чувствовал себя чужим.

— Ясно…

Я не до конца понимаю, этот ответ — о волонтёрстве или о волонтёрке. Но и мой вопрос с двойным дном. Просто говорить об этом напрямую — всё равно что вскрывать затягивающуюся рану без анестезии. А так — будто бы безопаснее.

— Ты займёшься нашим разводом? — интересуюсь, не веря собственным ушам. — Потому что я даже не знаю, с чего там начинают.

Шорох простыней сигнализирует о том, что улежать на одном месте мужу непросто.

Мне тоже. Но я не двигаюсь, словно приклеилась к матрасу.

— Да. Нам нужно решить вопросы с имуществом. Хочу закрыть это до того, как уеду из города.

Пульс отдаётся в висках глухими толчками.

Слова отца обретают новый, ещё более неприятный оттенок.

Вполне вероятно, так будет разумнее. Не только из-за работы, но и потому, что нам не придётся пересекаться в одном городе, если однажды мы решим построить новую жизнь с другими людьми.

Это правильно. Безусловно.

Но как-то странно понимать, что планы Святика больше не имеют ко мне отношения.

— Когда я сказала, что хорошо, что сделала от тебя аборт… это было неправдой, — произношу спустя бесконечно долгое молчание. — Не хорошо, конечно. Я никогда так не думала…

В комнате становится тесно и душно. Кажется, даже стены медленно сдвигаются друг к другу. Во всяком случае, мне физически не по себе.

Это не способ манипуляции. Не попытка изменить решение или вызвать жалость. Просто перед тем, как мы окончательно попрощаемся, мне хочется, чтобы муж запомнил обо мне не только самое плохое.

— Почему? — хрипло задаёт вопрос. — Я… до дыр прокрутил этот разговор в голове и так не пришел ни к какому выводу…

Боже…

Мне до безумия не хочется откатываться назад. Какое-то время я искренне думала, что пережила ту ситуацию. Оказалось — нет.

Как ни крути — это общая потеря. Не впустить Свята на эту территорию я не имею никакого морального права.

Поэтому впускаю.

Шаг за шагом, осторожно, почти на ощупь: