— Ты сам привёл его к Греку, — сипло проговариваю.

— Привёл. Но не заставлял его принимать те решения, которые он принимал потом. Ты же не думала всерьёз, что в порту можно заработать на машины, квартиры, украшения и путешествия исключительно по белым схемам? Нет, конечно, Тась. Ты же у меня не настолько глупая, правда?

Не просто глупая — дура дурой. Потому что слишком многое оказывается совсем не таким, каким я привыкла это видеть.

Голова идёт кругом от обилия информации.

У меня не стыкуется. Диссонанс. Будто речь идёт о двух разных людях.

Залпом осушив стакан с соком, я с трудом проталкиваю воздух в лёгкие.

— У Святослава такой послужной список, что отмыться было бы настоящим чудом, — продолжает рассуждать отец. — Хотя после смерти Грека он пытался. Честно пытался.

В гостиную заходит мама, рассказывая о том, что тирамису не удался, потому что крем почему-то не держит форму. Она посмеивается, разбавляя густое напряжение между нами. А я раздражаюсь. На всех, кроме себя. Хотя прекрасно понимаю, что сама далеко не святая.

— Не делай вид, что ни при чём, пап, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Что это не ты все двенадцать лет провоцировал и унижал моего мужа. Выискивал в нём недостатки и вставлял палки в колёса. Пытался указать ему на его место, которое, конечно же, блядь, было не рядом со мной.

Мама осекается, застывая на полпути и, кажется, понимая, что немного не вовремя со своим тирамису. На фоне происходящего её проблема выглядит до нелепого незначительной.

Крем поплыл? Да и плевать на этот крем.

— Тон свой сбавь, Тася, — одёргивает отец.

Он хвалит обескураженную маму, забирая у неё из рук креманку с десертом.

Возвращает мне уже не такой жёсткий взгляд, как до этого. А мне кажется, что меня до сих пор хлещут его слова.

— Сделай что-нибудь, — глухо прошу.

Пожалуйста.

— Что? — переспрашивает папа, делая вид, что не понял.

— Сделай что-нибудь. Помоги ему. Как-нибудь. У тебя же есть для этого все возможности, — настаиваю я.

Мама ставит передо мной креманку. Пытается погладить по спине, но я качаю головой, давая понять, что не нужно.

За всю свою семейную жизнь я не помню ни единого случая, чтобы звучала так жалко и о чём-то таком просила. Мы справлялись сами. Я думала, что нормально справлялись. Искренне считала, что удача нам улыбается, обстоятельства благоволят, а всё хорошее, что у нас есть, — результат трудолюбия и взаимной любви.

Как бы не так.

— У меня самого проблем выше крыши, — чеканит отец. — Повторяю: сейчас не лучшие времена. И если ты думаешь, что я в чём-то порядочнее или чище, спешу тебя расстроить.

Скрипнув стулом, я встаю из-за стола и направляюсь на выход. Я приехала сюда за утешением, а получила ещё больше поводов не спать по ночам и мучить себя бесконечными мыслями.

— Тася, а как же десерт? — летит вдогонку голос мамы.

Я взмахиваю рукой, ускоряясь.

Мне никогда не было настолько душно в родительском доме и никогда не было здесь так паршиво. Поэтому я буквально вылетаю на улицу, делая долгожданный глоток свежего воздуха и больше не пытаясь подавить желание заплакать.

72

72

Обычные способы разгрузить нервную систему больше не работают. Даже рисование уже не увлекает настолько, чтобы перестать раскладывать по полочкам десять лет семейной жизни.

Разговор с родителями крутится в голове на повторе. По кругу.

Можно попробовать ещё спорт, секс или долгую пешую прогулку. Но вряд ли это поможет.

Оказывается, не только я жила в дисбалансе, скрывая от мужа собственные ошибки, от которых периодами становилось тошно. Особенно когда он просил родить детей и пытался обозначить сроки. Потому что, наверное, невозможно бесконечно мириться с мыслью о том, что рядом с любимым человеком никогда не сбудется то, о чём ты мечтаешь. Рано или поздно перестаёшь убеждать себя, что тебе это не так уж и нужно. Нужно, блядь.

Но, оказывается, и он жил с таким же внутренним конфликтом. Утаивал проблемы с работой, из кожи вон лез, чтобы я ни в чём не нуждалась. Шёл на риск. Переступал через собственные принципы.

Получается, каждый из нас молча нёс свой груз, считая, что так будет лучше для другого. А по факту — это никого не спасло.