Я прижимаюсь щекой к его ладони. Чернов поглаживает скулу большим пальцем, вызывая по коже россыпь мелких мурашек.

Прикрыв глаза, тихо ему обещаю:

— Не волнуйся, танцевать в мужском клубе я больше не буду. Мой первый и самый лучший танец был только для тебя.

71

71

Таисия

— К-хм. Мне нужно отойти, — отец резко отодвигает стул и поднимается из-за стола. — Вы пока ешьте. Меня не ждите.

Я откладываю вилку с ножом, провожаю его взглядом и, когда он скрывается в коридоре, вопросительно смотрю на маму.

У нас семейный ужин без всякого повода. Стол красиво сервирован. Белоснежный фарфор, льняные салфетки с вышитым логотипом бренда. В центре — композиция из цветов, выращенных в саду дома.

Всё вроде бы ничего, но уже в третий раз за полтора часа отец прерывает ужин, потому что к воротам подъезжают какие-то коллеги или знакомые, с которыми срочно нужно «перетереть вопросы». Каждый такой разговор затягивается, поэтому начинает казаться, что до десерта мы сегодня так и не доберёмся. Не сказать, что я голодная, просто начинает нервировать.

— Это длится уже давно, недели две-три точно, — растерянно отвечает мама. — У Лёни что-то случилось. Что именно — не признаётся. Но видно, что места себе не находит.

Я без особого аппетита ковыряю рыбу, почти не чувствуя вкуса, и слушаю о том, что отец стал дёрганым и плохо спит. В основном благодаря снотворному.

Я тоже дёрганая и плохо сплю. Но дела у меня идут хорошо. Рабочие, не личные.

В личном — полная неразбериха, в которой, я уверена, правильных решений попросту не существует. Во всяком случае, таких, каких бы мне хотелось. Поэтому я застряла где-то между прошлым, которое никак не отпускает, и будущим, которое пока выглядит слишком размытым.

Это состояние немного стабилизирует. Не сказывается на концентрации или творчестве. Тем не менее я скинула два килограмма, хотя никогда не боролась с лишним весом.

Мы с мужем так и не подали на развод. Нас вроде бы больше нет, но точка в многолетней истории до сих пор не поставлена.

Я никак не могу заставить себя поставить её первой. Жду, что Свят сделает это сам. А пока тешу себя мыслью, что раз она не поставлена — это ещё не конец. Несмотря на то, что красивая история о любви уже забрызгана уродливыми темными кляксами, которые невозможно стереть, сколько ни три.

Вещи, которые я упаковала мужу в коробки, так и стоят в прихожей. Часть он забрал, но я струсила, когда была предупреждена о его приезде, поэтому уехала в студию. А когда вернулась — немного выдохнула, увидев, что некоторые коробки остались на месте. Мне почему-то показалось, что это не просто так. Что это своего рода знак. Отсрочка.

Не знаю.

Может быть, признание того, что мы оба банально растягиваем время. Потому что на самом деле никто из нас этого не хочет. По крайней мере, мне почему-то легче считать, что муж не хочет этого даже больше, чем я.

— Ну мам, по-моему, ты себя слишком накручиваешь, — предполагаю я, потянувшись за стаканом с соком.

Сколько себя помню, мама всю жизнь побаивалась отца. Нет, он не поднимал на неё руку и не унижал её. Но за тридцать лет брака она привыкла жить с оглядкой на его разрешения. Во всём — в покупках, поездках, планах. Что скажет папа, если она задержится у подруг? Забудет о чём-то предупредить? Или просто поставит перед фактом? А уж если что-то скроет — и вовсе страшно представить.

Я всегда радовалась, что Святик у меня другой. Более нежный и внимательный к моим чувствам. Более открытый и настоящий. Склонный искать компромиссы, а не продавливать своё мнение во что бы то ни стало. И самое главное — рядом с ним я могла быть собой. Неидеальной, капризной, слабой и уязвимой. Разной.

Могу ли я твёрдо сказать, что легко его отпустила? Конечно нет. Иначе бы до сих пор не просыпалась по ночам с мыслью о том, что где-то в этом городе, на расстоянии вытянутой руки, есть человек, с которым мы успели прожить маленькую жизнь внутри одной большой.

— Что у нас на десерт, Лер? — врывается в гостиную отец, смахивая со лба выступившую испарину. — Неси, пожалуйста. От рыбы меня уже тошнит.

Стоит маме выйти, как он садится на стул, опирается локтями о стол и окидывает меня внимательным, цепким взглядом.

Транслируемое волнами раздражение буквально звенит в воздухе.