Свят старается не шуметь, и в любой другой день я бы этого даже не заметила. Но сейчас — слух обострён до предела. До каких-то недоступных в обычной жизни частот.

Я слышу, как он кладёт ключи на тумбу, как ставит обувь на полку и как в прихожей включается и выключается свет.

Мне кажется, я чувствую больше, чем должна. Например, его настроение через стену. Считываю паузы, напряжение и тяжесть в каждом движении. Будто что-то не просто изменилось, а кто-то слишком сильно встряхнул коробку с пазлами, перемешав детали до неузнаваемости.

Я зачем-то представляю, как муж проходит по коридору, заглядывает на кухню и идёт на свою половину квартиры. Вижу всё удивительно чётко. Одежду, фигуру, походку. Но не лицо. Стоит попытаться представить, хмурится он или нет, трёт переносицу или сжимает челюсти, как воображение тут же даёт сбой.

Это соседство не даёт мне покоя. Действует на нервы. Медленно выматывает.

Казалось бы, время позднее. Нужно постараться отключиться. Тем более завтра в обед у меня запланирована встреча с новым агентом. Но когда спустя час или полтора шаги мужа раздаются возле двери моей спальни, я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Блядь.

Что тебе от меня надо?

Положив телефон на тумбу, я отворачиваюсь к окну и прячу лицо в подушку. Забываю выключить ночник, но как-то похер.

Наверное, меньше всего я ожидаю, что Свят тихо откроет дверь в комнату, пройдёт через неё и опустится в кресло напротив кровати.

Это впрыскивает в вену порцию бодрости, густо замешанной на тревоге.

Сердце колотится, под рёбрами вибрирует, а тело остаётся настороженным, как перед нападением. Но внешне мне приходится контролировать дыхание, веки и ещё десяток мелочей, чтобы не выдать, что на самом деле я не сплю.

Потому что видеть мужа не хочу. Слышать — тоже. Всё, что нужно было сказать, уже сказано.

Не получилось. Переросли. Сломали.

Так… какого чёрта?

Проходит много минут подряд. Сколько именно — не знаю. Наверное, вечность. Я не могу посмотреть на часы, но бок слегка затекает от необходимости лежать неподвижно.

У Свята нет намерения меня будить. А его цели и мотивы тонут в сплошной неопределённости.

Больше всего я боюсь, что он ляжет рядом. Что коснётся меня — не меньше. Удивительно, как быстро всё изменилось и как сложно принять эти перемены.

Меня немного мутит. Сильно качает.

Я просто мечтаю об одиночестве, но не нахожу в себе решимости открыть глаза и спросить, чего он хочет. Как и услышать то, что он может сказать.

Сон не идёт. Хотя я многое бы отдала, чтобы просто отключиться. Пусть бы сидел себе и дальше. Сидел и смотрел, потому что я почти физически ощущаю его взгляд между лопаток.

Я мучаю себя. И мучаю его. Не то чтобы горжусь этим, но какое-то мимолётное удовлетворение всё же испытываю. Правда, ровно до того момента, пока память некстати не подбрасывает воспоминание о том периоде, когда мама привезла меня из больницы. Пустую. Притихшую. Безразличную ко всему вокруг.

Глаза пекут.

Немного дрожу.

Господи, ну почему именно это?

Я лежала у себя в комнате, глядя в потолок, потому что на большее у меня не было сил. Базовые действия выполняла на автопилоте. Иногда — только после напоминаний. Сходить в туалет. Умыться. Почистить зубы. В конце концов, поесть. Но дальше собственной комнаты почти не выбиралась.

Я сказала Святику, что сильно болею. Попросила не приезжать. Придумала целый букет симптомов, чтобы звучало убедительнее.

Он выдержал ровно сутки. А потом всё равно прорвался в дом с пакетом фруктов, на ходу оправдываясь перед моей мамой, которая едва ли не грудью вставала в дверях, не желая его пускать:

— Тёть Лер, я на минуту. Честно. Скоро уйду.

Мама явно ему не верила. Да и я не верила. Но губы всё равно слегка растягивались в улыбке.

На заверения о том, что у меня сложный вирус, Свят не реагировал. Его вообще мало что останавливало. Настойчивость — это то, благодаря чему у нас когда-то сложились отношения. Потому что он пёр как танк, когда я отпугивала его выдуманными парнями. Когда папа был категорически против. Когда на него косо смотрело всё моё окружение.