Карлос шагает ближе, но замирает в полушаге, словно удерживая себя из последних сил.

— Клариса, — выдыхает он, и моё имя звучит как признание вины и мольба о прощении за все те месяцы, когда он был вынужден держаться на расстоянии. — Если я сделаю шаг вперёд, если позволю себе… я уже не смогу остановиться. Ты понимаешь это?

Я поднимаю на него глаза, и в моём взгляде столько всего: и страх, и надежда, и отчаянное желание быть услышанной, принятой такой, какая я есть.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — тихо говорю я. — Я лишь прошу тебя не оставлять меня одну. Не сегодня. Не в эту ночь.

И тогда он делает небольшой шаг ко мне. Не резко, не порывисто, а так, будто идёт навстречу собственной судьбе, которую очень долго пытался обойти стороной. Он притягивает меня к себе, и в этом объятии нет ни торопливости, ни напора — только бесконечная усталость и желание удержать то, что в любой момент может ускользнуть.

Я утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхаю запах моря, смешанный с незнакомыми растениями, и теперь он кажется мне ароматом самой свободы.

Чувствую, как внутри что‑то ломается — не от мучений, а от облегчения. Больше мне не нужно притворяться сильной и скрывать чувства. Однако слёзы всё же выступают на ресницах, но я сдерживаю их, не желая, чтобы Карлос видел мою слабость. Или, может быть, потому, что именно сейчас в этих слезах заключена самая большая смелость.

— Прости, — шепчу я, извиняясь: за то, что не смогла устоять и пришла, нарушив все правила, которые сама же когда‑то считала незыблемыми. Сейчас, видя Карлоса перед собой, понимаю: все эти глупые предрассудки не имеют никакого значения и не могут остановить два любящих сердца.

— Не надо, — глухо отвечает он, касаясь губами моего виска, и от этого лёгкого прикосновения по коже пробегает волна, которая заставляет меня вздрогнуть. — Не извиняйся за то, что ты живая и умеешь чувствовать.

Наши губы встречаются в порыве, который невозможно сдержать. Это не тихая ласка, а буря, прорвавшаяся наружу после долгих месяцев молчания и слёз. Я цепляюсь за его плечи, будто только так могу удержаться на плаву, а герцог шепчет моё имя, как молитву, словно пытается стереть из памяти все те дни, когда был вынужден держаться на расстоянии, а каждое воспоминание о времени, проведённом вместе, стоило ему невыносимой внутренней борьбы.

Комната вокруг нас словно растворяется, теряя очертания. Свеча на столе отбрасывает неровные тени на пол, покрытый восточным ковром. Они танцуют, сплетаясь и расходясь, будто отражают саму суть того, что происходит между нами — хаос и гармонию, отчаяние и веру в счастье, вину и освобождение.

Каждое прикосновение отзывается во мне дрожью, которая начинается где‑то глубоко внутри и разливается по всему телу, заставляя забывать о жестоком мире и дорожить лишь этим мгновением. Я чувствую руки Карлоса, скользящие по моей спине — осторожно, будто он боится спугнуть меня, и в то же время уверенно, давая понять, что я в безопасности, а он не позволит никому причинить мне боль.

В какой‑то момент он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и в его глазах я вижу не только страсть, но и нежность, такую пронзительную, что болезненно щемит сердце.

— Ты уверена? — спрашивает он тихо, и в этом вопросе нет сомнения, а только забота, желание убедиться, что я иду на это не из отчаяния, а по собственной воле.

— Да, — шепчу я, и голос звучит твёрдо, потому что в эту минуту я никогда ещё не была так уверена в чём‑либо. — Я хочу быть с тобой хотя бы эту одну ночь. Не имеет значения, что случится завтра. Гнев отца и осуждение толпы… Я их вынесу, но эта ночь моя!

Герцог Альба снова притягивает меня к себе, и всё остальное растворяется в темноте: и гнев отца, и пересуды слуг, и даже тень погибшего мужа, которая стеной людского осуждения будет разделять нас ещё долгие месяцы. Всё отступает, не в силах сопротивляться этой живой, обжигающей правде. Остаются только его руки, голос, и тёплое дыхание, которое, смешиваясь с моим, даёт ощущение, что я наконец‑то дома.