Впереди полтора года траура… Мне будет всего двадцать два, когда он закончится и отец заговорит о повторном браке. Он мечтает о внуках, наследниках, и, скорее всего, выберет мне в мужья какого-нибудь гвардейца королевской армии, крепкого и перспективного.

Будучи вдовой Мануэля Альбы, я уверена — многие захотят на мне жениться, чтобы сделать карьеру благодаря поддержке знатной семьи.

А Карлос… Он вернётся в Новый Свет и проведёт свою жизнь на Кубе… Женится на смуглой местной девице, наследнице богатого плантатора…

Чувство ревности порой сильнее любви. Болезненный укол в сердце заставляет меня сесть и вдохнуть полной грудью.

Я не могу от него отказаться. Не в этот раз. Однажды я уже сделала такую ошибку и убедила себя не жалеть о том поступке.

Решительно встаю и быстро иду к двери. Я должна с ним хотя бы поговорить. Если он скоро уплывёт на Кубу, кто знает, суждено ли нам увидеться ещё раз в этой жизни.

Покрыв голову тёмной неприметной накидкой, радуюсь, что новый конюх весьма неболтлив и осторожен в словах. Медленно выхожу из спальни, надеясь, что отец занят делами в своём кабинете и ничего не услышит, а затем быстро спускаюсь в сад по боковой лестнице, предназначенной для слуг.

26 Глава

26 Глава

Дворец Лирия погружён в темноту… Лишь деревья в глубине аллеи тревожно шевелят ветками.

Ветер гонит по двору сухие листья, и они шуршат, словно чьи‑то осторожные шаги. Я останавливаюсь перед дверью и чувствую, как сердце колотится где‑то у самого горла, будто хочет вырваться наружу и бежать прочь — в счастливое место на краю землю, где нет ни мучительных сомнений, ни страха, ни этого невыносимого ощущения, что завтра всё рухнет.

Отец велел мне держаться подальше от герцога, называл его приносящим несчастья, говорил, что он лишь весьма эгоистично хочет воспользоваться моим горем. Но разве боль на сердце может быть такой острой и одновременно обжигающе живой? Почему оно пульсирует в висках, отзывается дрожью в пальцах и тянет вперёд, вопреки всем доводам разума?

Я стучу — тихо, едва слышно, но в то же время настойчиво. Будто хочу, чтобы мне открыли, но боюсь этого. И всё же раскатистый звук, когда я бью железной рукояткой по кованой табличке с названием дворца, кажется мне оглушительным в ночной тишине, словно возвещает о чём‑то необратимом.

Дверь распахивается неожиданно быстро, и на пороге возникает герцог — в расстёгнутом камзоле, с потемневшими от усталости глазами, в которых читается целая буря невысказанных слов. Глядя на него, проскакивает мысль, что он ждал меня, но, едва увидев кто, стоит на пороге, во взгляде мелькает удивление, быстро сменяющееся чем‑то, похожим на отчаяние.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он резко. В голосе нет гнева, только боль, будто каждое слово даётся ему с усилием. — Ты понимаешь, какие последствия тебя ждут, если кто‑то узнает?

— Понимаю, — отвечаю я твёрже, чем чувствую себя, потому что если позволю голосу дрогнуть, то рассыплюсь прямо здесь, на холодных плитах коридора. — Но если ты уедешь завтра, я не переживу этого. Я уже теряла тебя однажды. Боюсь даже представить, каково это — испытать боль потери ещё раз.

Карлос застывает, будто мои слова ударяют его в самое сердце, и на мгновение между нами повисает тишина, тяжёлая, густая, наполненная теми словами, что копились месяцами, но так и не были высказаны.

— Ты не должна рисковать своей репутацией. — Наконец, произносит он, и в его тоне звучит не властность герцога, а тихая мольба человека, который слишком мной дорожит. — Дон Агустин прав хотя бы в одном: здесь, в этом дворце, чересчур много глаз и ушей. Один неверный шаг — и твоя репутация будет растоптана.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, почти детское нежелание слушать доводы рассудка.

— Ну и что! — Шепчу, а голос дрожит, но не от страха, а от переполняющих чувств. — Пусть говорят что хотят и обсуждают за спиной. Это не имеет значения. Слова — ничто по сравнению со страхом потерять тебя навсегда. Я устала бояться и прятать то, что живёт у меня в груди, будто это какой-то постыдный секрет. Я не хочу прощаться с тобой в коридоре, зная, что от этой ночи останется лишь холодный взгляд отца и его приказ держаться подальше.