Несмотря на то что сейчас август, меня окутывает ледяной холод. Натягиваю шерстяную накидку повыше, пока карета едет к дому отца. Мигель сопровождает меня на лошади, периодически заглядывая в окно с обеспокоенным выражением лица, но я ничего ему не говорю.

Внутри меня всё застыло, словно я упала на самое дно колодца и сверху давит толща воды.

Сегодня я чудом выжила и, можно сказать, родилась заново, но я не чувствую радости.

— Клариса, дорогая, какой ужас! — Отец выбегает из дома мне навстречу, рискуя попасть под колёса кареты. На нём нижнее ночное бельё, а на ногах только один башмак. — Я чуть с ума не сошёл! Слуга принёс мне эту горестную весть, и я не мог поверить, что сказанное им — правда. Как же произошло это несчастье? Хотя нет… Не говори ничего… Сначала переоденься в чистую сухую одежду. Проходи в дом, я уже распорядился нагреть воду.

Делаю, как велит отец, и медленно передвигаю ноги в сторону дома, надеясь, что смыв с себя гарь, копоть и следы пожара, мне станет лучше.

— А где дон Мануэль? Он на другой карете? Едет за тобой? — Отец близоруко всматривается в темноту подъездной аллеи. Слуга, который помчался сюда с новостью о беде, ещё не знал, что мой муж, хозяин дворца Лирия, погиб в пожаре.

— Пойдём внутрь, папа, ты можешь простудиться. Ночи стали холоднее, а ты не одет для улицы, к тому же выбежал из особняка босиком.

Отец, словно опомнившись, с удивлением, смотрит вниз на свои ноги.

— Ой, надо же, как неудобно получилось. Я вышел на улицу в непотребном виде, ещё и не заметил потери башмака. Это, наверное, старость. Я очень за тебя испугался. Ты же моя единственная дочь. — Перед входом в особняк отец останавливается и снова смотрит на аллею. — Так когда всё же приедет твой муж?

— Мануэль сгорел в огне, папа… Он спас меня, а сам… Его завалило обрушившимися перекрытиями потолка, и он загорелся прямо на моих глазах. Больше у меня нет мужа…

— Но… — Отец выглядит потрясённым и не сразу находит слова. — Как же ты выбралась из горящего дворца?

— Меня спас Карлос… Герцог Альба вернулся в империю и успел вынести моё тело из пожара на руках, когда я уже почти не дышала.

Переступаю порог отцовского дома, и ноги отказываются мне подчиняться. Делаю всего лишь один шаг по направлению к лестнице, а перед глазами всё кружится словно в танце на балу, и я медленно оседаю на пол.

Прихожу в себя уже в спальне. Служанки суетятся вокруг с нюхательной солью, переговариваясь вполголоса. Теперь мне придётся привыкать к чужой жалости, и ещё долго я буду выслушивать соболезнования от людей, которым совсем не жаль ни меня, ни Мануэля.

— Донья Клариса, у вас на руках глубокие ожоги. Мы не сразу это увидели, потому что они были под тканью. — Моя служанка Лола — единственная, кто на самом деле обо мне переживает, со слезами на глазах чем-то мажет мои руки.

— Да? Я и не заметила… В карете по дороге сюда мне казалось, что я чувствую боль. Я решила это из-за удара о дверной косяк.

— Парчовые рукава схватилась пламенем, а серебряная нить, вплетённая в ткань, расплавилась от огня и обожгла руки. Пока вы были без сознания, мы еле сняли с вас прилипшее к коже платье. Боюсь, останутся шрамы.

Киваю служанке и закрываю глаза. Ожоги сейчас последнее, что меня волнует. Да и кто увидит мои обнажённые руки? Муж умер, и после годичного траура я вернусь в Италию. Никогда больше даже слышать не хочу о браке. Не собираюсь связывать себя этими узами повторно…

— Клариса, поверить не могу, что нам делать? — Открыв глаза, вижу отца. Он уже успел переодеться в приличную одежду и не выглядит как человек, недавно вставший с постели.

— Что случилось? Я очень устала и не в состоянии сейчас ничего обсуждать. Мы можем поговорить об этом завтра?

— Нет! К сожалению, едва ты проснёшься, он уже придёт к нам, поэтому мы должны решить, что мы ему ответим сейчас.

— О ком ты говоришь?

— Герцог Альба! — Отец делает паузу и смотрит на меня, а затем продолжает трагическим голосом. — Он приедет к нам на завтрак, потому что хочет просить твоей руки ещё раз. Каков бесстыдник… Его не останавливает даже то, что целый год и четыре месяца ты должна будешь выдержать траур по безвременно почившему мужу.