Прямо за калиткой стоял наш изрядно потрёпанный и поцарапанный ветвями деревьев дилижанс, который для деревни всё равно был невиданной роскошью. Его тут же облепили мальчишки, разглядывали, щупали, обсуждали. Степан совершенно спокойно проверял упряжь и ни на кого не ругался, мне даже показалось, что в уголках его рта прячется улыбка.

Дома уже все не спали, мать и Олеся накрывали на стол, отец уже сидел за столом и был мрачнее тучи. Когда я вошёл, он словно стряхнул с себя все невесёлые мысли и от души улыбнулся.

— Ну как там дед Филипп? Всё в порядке? — уже довольно бодрым голосом спросил отец.

— Вполне, — кивнул я, усаживаясь на своё место. — И такой же загадочный, как и ты.

Услышав мою последнюю фразу, мать едва заметно вздрогнула, резко развернулась и снова направилась к печи. Исходя из совокупности всех этих странностей и недоответов, можно было сделать вывод, что с происхождением Михаила, который теперь я, не так всё просто. Одно только понятно, что вырос я здесь, в этом доме, но вот откуда взялся…

— Вот, сынок, кашка пшённая из печи, яичко, курочка запечённая со вчера осталась, компот настоялся, завтракай, — сказала мать, выставляя на стол теперь соль и нарезанный хлеб. — Дорога дальняя, надо как следует подкрепиться.

— Спасибо, мам, — это вырвалось у меня само собой, но не причинило мне дискомфорта, я уже давно решил — раз другая жизнь, то и другая мама — это нормально.

Она накладывала всем кашу, смачно сдобренную сливочным маслом, как на праздник. Мой приезд сейчас для них и был праздником, а что до масла, теперь они смогут его хоть каждый день есть. Некоторое время все молчали, стуча ложками, затем мать произнесла вкрадчиво:

— Ты хоть ещё приедешь? — в голосе читалось столько с трудом скрываемой трагедии, что у меня на мгновение остановилось дыхание.

— Ну конечно приеду, о чём речь? — воскликнул я, стараясь придать голосу максимум бодрости и уверенности. — Правда скорее всего не скоро. Уже близятся вступительные испытания в академии, потом учёба. Так что, если только на каникулах.

— Мы тебя будем ждать, — сказала женщина, и голос её дрогнул, но она старалась держаться. — Без золота, без серебра, просто приезжай.

— Обещаю, обязательно приеду, как только смогу, — ответил я.

Подняв на неё глаза, я увидел в её взгляде всё, что до этого она пыталась скрыть. Она словно прощалась сейчас со мной навсегда. Может она что-то знает, чего я не знаю? Олеська встревожилась, опустила ложку и смотрела то на меня, то на мать.

В этот момент в дверь постучали и она сразу открылась, на пороге стоял барон Каменский с важным и довольным видом.

— Всем доброго утра и приятного аппетита! — провозгласил он жизнерадостно. — Михаил Тимофеевич, нам надо поторопиться, выезжаем.

Какой же тонкий продуман! Специально сейчас назвал меня по старому отчеству, чтобы угодить отцу. Молодец, у Пожарского умный помощник, другой об этом мог бы и не подумать или назвать просто по имени.

— Ну, не поминайте лихом, — выдал я услышанную где-то фразу. — До скорой встречи.

В присутствии барона прощание было менее эмоциональным и слезливым, за это ему тоже отдельное спасибо. Обняв сестру и мать, пожав руку отцу, я вслед за бароном вышел во двор, а потом и за калитку. Когда уже сел в дилижанс, и выглянул в окно, увидел стоявшую за плетнём всю семью. Отец поднял вверх сжатый кулак и кивнул, мать не скрывала слёз и тайной надежды на новую встречу, Олеська улыбалась, но по щекам текли слёзы. Я помахал им рукой и послал воздушный поцелуй.

Остап подгонял лошадей и дилижанс начал набирать скорость, родня быстро скрылась из вида. Отвернувшись от окна, я увидел протянутый мне Виктором меч с голубым кристаллом.

— Держи, — сказал парень, глядя на меня с сочувствием.

— Всё настолько плохо? — спросил я, укладывая меч в ножнах себе на колени, как это сделали уже все остальные.

— Выезжаем на главный тракт и едем через Боровск, — сообщил совершенно спокойным голосом Каменский.

— Опасность уже миновала? — спросил я, с непониманием уставившись на мечи на коленях.

— Наоборот, — усмехнулся Борис Николаевич. — Мы хотим их спровоцировать. К тому же ничто так не заставляет противника растеряться и занервничать, как беспрецедентная наглость оппонента.