— Уже больно? — спрашивает он. — Ничего. Это только начало. Контур привыкает к тебе. Сейчас он поймет, кто ты, и станет легче.

— Ты больной, — выдыхаю я.

— Нет. Я дома.

Он поднимает руку, и светящийся узор на полу вспыхивает сильнее. В центре круга, где линии сходятся в один темный живой узел, воздух над самой поверхностью начинает дрожать, как от жара. За его спиной мутная пленка пространства расползается шире, и черная планета становится еще ближе. Теперь я уже не просто вижу ее. Я чувствую ее тяжесть. Как будто кто-то громадный, мертвый и бесконечно древний медленно двигается к нам сквозь разрыв в мире.

— Нет… — на этот раз голос срывается у Ксилы в динамике моего костюма. — Урих, скажи, что это не движение по вектору!

— Вижу! — рявкает он. — Вижу, черт бы его сожрал! Планета реально тянется в наш слой! Он раскручивает проход!

У меня леденеют руки.

То есть это не просто ритуал и не просто обещание. У него почти получается.

Неизвестный наслаждается этим знанием. Я вижу это в каждом движении его плеч, в том, как спокойно он стоит посреди ожившего круга, в том, как уверенно переводит взгляд с меня на Валериана и обратно.

— Помни как только прекратится жизнь вампира, — произносит он почти мягко, будто объясняет простейшую вещь ребенку, — их жизни будут следующими, и они откроют проход окончательно и потом уже наше очередь. Жаль я не смогу повидаться с ними лично, но зато меня будут помнить вечность как того кто ценой своей жизни вернул их домой. Я наконец-то буду героем.

Он кивает в сторону заложников.

Где-то за спиной у него кто-то начинает кричать. Я вижу через прозрачную перегородку, как женщина прижимает к себе ребенка, а мужчина рядом с ними пытается закрыть обоих собой, хотя сам едва держится на ногах.

У меня внутри что-то рвется.

— Нет! — вырывается у меня.

— Да, — спокойно отвечает он. — И если ты сейчас сделаешь то, для чего была создана, хотя бы сократишь им мучения.

Я на секунду перестаю дышать. Потом что-то во мне становится таким злым, что страх просто не успевает за ним.

— Я не для тебя создана.

— Ошибаешься.

— Нет, — говорю я уже тверже. — Ошибаешься ты. Во всем. И именно поэтому ты сейчас пытаешься убедить меня, а не просто взять силой.

Он меняется в лице. Совсем чуть-чуть, но я вижу. Его спокойствие трескается как гипсовая маска.

— Я могу взять тебя силой, — говорит он холоднее.

— Нет. Если бы мог, уже сделал бы. Но тебе нужно, чтобы я вошла сюда сама. Чтобы приняла контур. Чтобы согласилась. Поэтому ты и говоришь. Поэтому тянешь время. Поэтому давишь на заложников, на Валериана, на чувство вины. Потому что без моего выбора у тебя ничего не выйдет так, как ты хочешь.

Он смотрит на меня долго. И за этот взгляд мне хочется вцепиться ему в лицо ногтями.

— Ты слишком быстро учишься, — произносит он наконец.

— А ты слишком много болтаешь.

Свет под ногами вздрагивает, будто реагируя на нашу перепалку. И я в ту же секунду понимаю: время заканчивается. Сейчас. Здесь.

Потому что Валериан больше не выстоит так долго.

Я снова смотрю на него и едва не кричу.

Он опускается на одно колено.

Раэль пытается удержать его, но это уже почти бесполезно. Сила, которую контур вытягивает из него, уходит рывками, и каждый такой рывок я вижу в том, как напрягаются его плечи, как темнеет взгляд, как он стискивает зубы, будто не хочет подарить этой твари даже стона боли.

— Урих! — хрипло выкрикивает Раэль. — Я не могу его вытащить, пока контур на нем сидит!

— Я пытаюсь! — рявкает тот. — Я уже разорвал три слоя, но эта дрянь сама себя перешивает!

Раэль сам бросается вперед, врезается в границу, и его снова отбрасывает назад. Урих уже почти не человек в моем восприятии — только тень, волосы, вспышки интерфейсов и отчаянное упрямство, с которым он все равно лезет в то, что его не пускает.

Но оба не проходят.

А я уже здесь.

И внезапно понимаю простую вещь: он не может пройти туда, где я. А я могу.

Меня трясет. Боль все еще бегает по телу, и каждый вдох дается с усилием, но вместе с болью появляется что-то еще. Очень странное. Будто сам контур, который должен был меня ломать, теперь вслушивается. Будто он теперь думает кому подчинятся чьей воле.

Неизвестный тоже это чувствует. И улыбается с почти религиозным восторгом.