Сначала медленно, будто сама не понимает, что происходит. Потом быстрее. Салатовые кольца рвутся, скручиваются в обратную сторону, как если бы весь этот чужой мир вдруг начали втягивать обратно.

— Нет! — орет он уже не на нас, а туда, за пленку. — Нет, не смейте!

У него больше нет ни спокойствия, ни величия, ни красивых слов. Только паника фанатика, у которого рушится храм в ту секунду, когда он уже видел себя победителем.

Раэль уходит в сторону заложников, ломая последние удерживающие линии у перегородки. Урих добивает остатки контура, не давая ему затянуться обратно. А Валериан делает всего один шаг к своему дяде, и от этого шага тому, кажется, становится страшнее, чем от всей схлопывающейся реальности за спиной.

— Тебе не с чем возвращаться, — тихо говорит Валериан.

И в следующий миг проход начинает пожирать своего создателя.

Не огромной пастью. Не воронкой. Страшнее. Пространство за ним просто становится глубже, чернее, плотнее, и его самого тянет туда так резко, будто мир наконец решил забрать назад то, что не должно было оказаться здесь.

Он хватается за линии контура, пытается удержаться, кричит что-то на своем языке, потом уже на нашем срываясь, требуя, приказывая, умоляя. И все это так жалко, так мерзко, что у меня внутри не остается ничего, кроме пустоты.

В последний момент он смотрит на меня. С ненавистью. С неверием. С тем самым отчаянным вопросом: почему? У меня нет ни сил, ни желания отвечать.

Потому что это не я его убила. Это его собственная жажда сожрала его раньше нас. Его затягивает назад.

Черная планета за его спиной вспыхивает один раз и вся эта мутная пленка, весь проход, вся чужая чернота с салатовыми кольцами начинает складываться сама в себя.

— Оля! — кричит Ксила мне в ухо. — Закрой глаза!

Но я не закрываю.

Я смотрю.

Потому что должна увидеть, как это кончится.

И вижу.

Проход схлопывается без всякого взрыва. Без красивого света. Без финального удара. Просто в один миг там, где была чужая планета, чужой мир и неизвестный, готовый утопить в крови все вокруг ради ее возвращения, больше ничего нет.

Вообще ничего.

Ни шва.

Ни света.

Ни следа.

Только пустой пол.

Только дрожащий воздух, который очень быстро становится обычным.

И тишина.

Страшная, оглушительная, невозможная.

Меня начинает трясти только после этого.

Не раньше.

Не в момент боли.

Не в момент страха за Валериана.

Только когда я понимаю: все. Его нет. Прохода нет. И этого мира тоже больше нет рядом с нами.

Ноги наконец отказывают. Если бы Валериан не успел меня подхватить, я бы просто рухнула на пол. Он ловит меня обеими руками, так резко и крепко, будто до сих пор не верит, что я действительно еще здесь.

— Ольга, — выдыхает он мне в волосы. — Ольга…

Он повторяет мое имя снова и снова, как будто ему самому нужно услышать, что я жива.

Где-то рядом Раэль уже вытаскивает людей из разломанной перегородки. Урих орет на бойцов, на автоматику, на саму станцию и, кажется, даже на воздух. Ксила приказывает по связи всем сразу что-то с такой яростью, что я впервые в жизни готова ее за это расцеловать.

А я стою, точнее, почти вишу в руках Валериана, все еще чувствуя слабое дрожание света в ладонях, и смотрю туда, где только что была черная планета.

Ничего.

Совсем ничего.

Я утыкаюсь лбом Валериану в плечо и впервые за все это время позволяю себе просто выдохнуть.

- Быстро оба в медкапсулу – слышу я крик Ксилы и теряю окончательно сознание.

Эпилог

Если бы мне кто-нибудь тогда, на станции, сказал, что однажды я буду вспоминать весь тот ужас, сидя в огромной светлой гостиной, пока по полу с грохотом носятся дети, а три моих мужчины одновременно спорят, кто из них больше виноват в этом бедламе, я бы, наверное, решила, что у того просто поехала крыша.

Но жизнь вообще оказалась куда безумнее всех моих прежних представлений о ней.