После станции мы с Валерианом действительно еще долго не вылезали из медкапсул. Ксила сначала злилась, потом ругалась, потом угрожала, а потом просто махнула на нас рукой, потому что очень быстро стало ясно: лечением мы там занимаемся уже весьма условно. Точнее, он продолжал восстанавливаться, а я продолжала убеждаться, что древний вампир, которого все боялись до дрожи в коленях, может быть совершенно невыносимым, упрямым, собственническим и таким невозможным в своей жадной нежности, что у меня от одного его взгляда подкашивались ноги.

Раэль с Урихом, конечно, пытались нам помешать.

Сначала из принципа. Потом из ревности. Потом из вредности.

Ни у одного из них так ничего и не вышло.

Я до сих пор иногда вспоминала лицо Уриха, когда он в какой-то момент не выдержал, вывел на крышку капсулы связь и с самым невинным видом поинтересовался:

— Милорд, ты там еще лечишься или уже окончательно стираешься сам и нашу жену в своих объятиях страсти?

Валериан тогда даже не потрудился скрыть довольную усмешку и, не выпуская меня из рук, лениво ответил:

— Урих, если ты настолько завидуешь, можешь прислать письменную жалобу Ксиле.

— Жалобу? — фыркнул тот. — Я уже почти готов прислать к вам аварийную бригаду. Ольгу вы оттуда вообще когда-нибудь выпустите?

— Нет, — совершенно спокойно сказал Валериан.

Я тогда расхохоталась прямо ему в плечо, а за экраном, помню, очень выразительно выругался Раэль, который, в отличие от Уриха, шумел меньше, но ревновал сильнее. Уже позже, когда мы все были вместе, он признался мне без всяких попыток приукрасить:

— Я в какой-то момент начал ненавидеть эту капсулу.

— За что? — спросила я, хотя и так прекрасно все поняла.

— За то, что в ней был не я.

И вот за эту честность я любила его отдельно и особенно.

Пожалуй, именно тогда я впервые по-настоящему и почувствовала, что мы выжили не по отдельности. Мы выжили как семья. Странная, невозможная, временами шумная до головной боли, ревнивая, упрямая, но любящая. Настолько, что вскоре после всей этой истории жизнь решила окончательно над нами посмеяться и одарить по полной.

Первым отцом стал, конечно, Валериан.

Когда Ксила с каменным лицом сообщила ему, что у него будет не один ребенок, а сразу двое, я, кажется, растерялась меньше, чем он. Этот древний, страшный, холодный милорд тогда просто молча смотрел на нее так, будто кто-то прямо при нем решил переписать законы мироздания, а потом очень медленно перевел взгляд на меня.

— Двое? — переспросил он так серьезно, что я не выдержала и рассмеялась.

— Двое, — подтвердила Ксила. — И нет, это не я решила сделать твою жизнь интереснее.

Урих за моей спиной тихо хмыкнул:

— Будто Ольге для этого нужна чья-то помощь.

— Я все слышу, — предупредила я.

— На это и расчет, — совершенно довольно ответил он.

У нас родились сын и дочка.

Сын был копией Валериана настолько пугающей, что в первые месяцы это одновременно умиляло и настораживало всех вокруг. Те же глаза. То же выражение лица, когда ему что-то не нравилось. Та же царственная невозможность просто лежать спокойно, когда весь мир, по его мнению, обязан был подстраиваться под его желания. Даже Ксила как-то хмыкнула, глядя на него, и сказала:

— Прекрасно. Еще один милорд. Нам определенно не хватало именно этого.

Зато дочка оказалась моей.

Не внешне. Внешне в ней тоже было слишком много от отца, чтобы кто-то сомневался, чья это дочь. Но вот способности… впервые, когда у нее вокруг маленьких пальчиков дрогнуло время, Валериан молчал почти минуту, а потом так осторожно взял ее на руки, будто ему дали не ребенка, а самую драгоценную хрупкость во всей вселенной.

— Она не сломается, — тихо сказала я тогда.

Он посмотрел на меня таким растерянным взглядом что я не смогла сдержать смех. Видели бы этого могучего и страшного вампира сейчас его подчинённые.

Потом отцом стал Раэль.