Он рванул руки в мою сторону. Чёрная, колючая молния, сотканная из криков тех, чьи души он поглотил, рванула ко мне, оставляя в воздухе запах серы и горящей плоти.

Я вскрикнула, инстинктивно выставив перед собой щит — не из магии, а из той же самой внутренней мощи. Багрово-чёрная молния ударила в мою защиту. Мир взорвался в боли. Не физической — ментальной. Это была атака на разум, на душу. Я услышала шёпот русалки, рычание лешего, вопли бежавших воинов — всё, что Иван поглотил, всё, что стало его оружием. Голова раскалывалась. Я упала на колени, сжимая виски.

— МАРЬЯНА!

Голос Казимира. Настоящий, не мысленный. В нём был чистый, неконтролируемый ужас. Он забыл про вурдалаков, про зомби, про всё. Он видел только меня, корчащуюся от боли.

В этот миг Иван, уловив его мгновенную слабость, рванулся не ко мне, а к нему. Не магией. Физически. В его руке, словно из ниоткуда, появился короткий, кривой клинок, отливающий ядовито-зелёным светом. Клинок, пропитанный той же поглощающей магией.

Казимир, отшвырнув последнего вурдалака, развернулся, чтобы встретить атаку. Но он опоздал на долю секунды. Иван не целился в сердце. Он пырнул в бок, туда, где не было доспехов, где только ткань плаща.

В тот же миг я, сквозь боль, увидела, как один из последних зомби, призванный отчаянным жестом Ивана, с рычанием бросился не на Казимира, а... на меня. Его распухшие, синие руки потянулись, чтобы схватить, раздавить.

Всё замедлилось.

Я увидела, как клинок входит в тело Казимира. Увидела, как его глаза, широко распахнутые, на миг встретились с моими.

Потому что в тот же миг, не думая, рефлекторно, он вырвал из себя клинок Ивана и материализовался между мной и зомби. Он оказался спиной к чудовищу, лицом ко мне.

Раздался глухой, влажный звук. Кривые, грязные ногти зомби с лёгкостью, с какой рвут гнилую ткань, вошли ему в спину, прошли навылет, выйдя окровавленными остриями из его груди, прямо перед моим лицом.

Время остановилось.

Казимир не вскрикнул. Он просто качнулся, и его серебряные глаза, всё ещё смотрящие на меня, потухли. Не стало того внутреннего огня, той вечности. В них осталось лишь... пустое, бледное небо перед грозой.

— Нет... — выдохнул я. Звука не было. — НЕТ!

Иван, стоявший в двух шагах, замер с окровавленным кинжалом в руке, его лицо выражало глупое, животное недоумение. Он не это планировал.

А потом из пробитой груди Казимира, хлынула не кровь. Хлынул свет. Ослепительный, холодный, серебристый свет, тот самый, что горел в его глазах. Свет самой его сущности, его бессмертной силы. Он бил фонтаном, заливая всё вокруг, заставляя вурдалаков выть и отползать, а зомби — рассыпаться в прах.

Иван в ужасе отпрянул, заслоняясь рукой.

— Что... что ты сделал?! — закричал он не мне, а умирающему Стражу.

Казимир уже не слышал его. Его тело, теряя свет, стало медленно оседать. Но прежде чем упасть, он успел сделать последнее. Его взгляд, уже теряющий фокус, нашёл мои глаза. И его губы, окровавленные, шевельнулись, сформировав беззвучное слово:

— Люблю.

Потом его колени подкосились, и он рухнул на камни у моих ног. Свет угас. Тишина, громче любого грома, накрыла остров. Остался лишь слабый звук раскачивающегося на ветру веток. Да моё сердце, разорванное на части внутри грудной клетки. И Иван, смотрящий на тело поверженного стража со смесью триумфа и рождающегося, леденящего душу ужаса от содеянного.

Глава 25

Марья

Время не замерло, оно застряло в колее между последним биением его сердца и бесконечностью, что теперь раскрывалась передо мной. Я смотрела на его тело, распластавшееся на черных камнях. Свет, его свет, погас. Осталась только пустая оболочка, тёмная и безмолвная. Из ран на груди и спине сочилась не кровь, а что-то похожее на жидкий серебристый песок, медленно тающий в воздухе.

Во мне что-то оборвалось. Треснуло. Как лёд на озере под тяжестью того, чего он не должен был выдержать. Весь мир сузился до этой точки — до него, лежащего у моих ног. Был лишь оглушительный гул в ушах и ледяная пустота, стремительно заполняющая грудную клетку.

Казимир!

Кощей!

Мир!

Нет!

Сквозь этот гул пробился другой звук. Сперва тихое, растерянное бормотание, а затем нарастающий, яростный рёв.