А за мной тем временем следили. Всё время. Новые, миловидные служанки с пустыми улыбками, которые слишком часто заглядывали в мою комнату «поправить подушки» или «принести чай». Молчаливые стражники у дверей в коридоре, которые «для моей же безопасности» сопровождали меня даже на короткую прогулку по внутреннему саду. Взгляд Ивана, быстрый, оценивающий и напряжённый, ловивший меня в те редкие моменты, когда я случайно встречалась с ним глазами. Я была призом. Трофеем. Живым символом его победы и ключом к Солнечному Граду. И меня берегли, как ценную, но непредсказуемую вещь, не выпуская из поля зрения ни на миг.

Отец ничего не замечал. Он видел только спасённую, «исцелившуюся» дочь и благородного героя-зятя, который принёс мир. Он с головой и облегчённым сердцем ушёл в хлопоты подготовки к великой свадьбе, в приятные политические расчёты объединения земель.

А я стояла у своего старого окна, глядя на знакомые до тошноты очертания королевских садов, на шпили домов, на облака, и не видела их. Я видела тёмные обсидиановые стены, мерцающие серебристым светом сфер. Видела его силуэт, чёткий и высокий, на фоне рождающихся и умирающих галактик. Чувствовала призрачное прикосновение его пальцев к моей щеке.

Тихо, про себя, беззвучно, шептала в пустоту комнаты, в пустоту мира, единственное, что ещё связывало меня с реальностью, пусть и той, что осталась в прошлом:

Казимир… Мир… Где ты? Что ты сделал?

Глава 26

Марья

Дни сливались в одно мутное, безвкусное месиво. Я сидела в своём кресле у окна, уставившись в цветное стекло, но не видела ни залитого солнцем парка внизу, ни суеты на дворцовом плацу. Я видела чёрный камень замка и то, как серебристый свет сфер играл на его идеально отполированных стенах. Видела, как тени ложатся в определённом порядке в Длинной галерее. Слышала не шум Солнечного Града, а гулкую, вечную тишину цитадели. Эта реальность была ярче, осязаемее той, что происходила за окном. За окном был лишь плохой, навязчивый спектакль.

Поэтому, когда дверь открылась и вошли три служанки с тяжёлыми ларцами в руках, я едва удостоила их взглядом. Фон. Часть декораций. Они суетливо положили ларцы на столик, зазвенели замками, и их запах — мыла, пота и дешёвых духов — на миг перебил запах озона и звёздной пыли в моих воспоминаниях.

Одна из них, рыжеволосая, с натянутой улыбкой, приблизилась и склонилась ко мне.

— Ваше высочество, вам пора переодеться, — сказала она голосом, нарочито сладким и почтительным.

Я медленно перевела на неё взгляд, как будто разглядывая интересное насекомое. Мысль с трудом пробивалась сквозь вату.

— Куда? Зачем? — спросила я искренне. В моём расписании стояло только одно: сидеть и смотреть в окно. Вспоминать.

Девушка обменялась быстрыми, нервными взглядами с подругами. Её улыбка стала ещё шире, ещё более искусственной.

— Как куда? Сегодня ваша свадьба!

Её слова повисли в воздухе. Я продолжала смотреть на неё, пытаясь понять их значение.

— Какая свадьба? — переспросила я, и в голосе моём прозвучало лишь утомлённое недоумение.

И тут мой взгляд, скользнув мимо её лица, упал на то, что они вынимали из ларцов. Белое. Много белого. Шёлк, парча, кружева, ослепительные под солнечными лучами. Золотые нити, вышивающие сложные узоры. Драгоценности, сверкающие в деревянных футлярах. Подвенечное платье. Целое сооружение из роскоши и ожиданий.

Они разложили его на столе, как тушу диковинного зверя, и теперь стояли в почтительном, но ожидающем полукруге, готовые наброситься, чтобы нарядить в это меня.

Что-то внутри дрогнуло. Не боль, не ярость. Инстинктивное, глубокое отторжение. Одежда смерти. Саван, сшитый из чужих желаний.

— Я… я сама, — сказала я тихо, но твёрдо. Это была первая за много дней попытка заявить о своей воле, пусть и в такой мелочи.

Рыжая служанка замялась. И тут из-за её спины вышла другая. Невысокая, темноволосая, с неприметным лицом, но с необычайно живыми, смышлёными глазами карего цвета. Она посмотрела на старшую, и во взгляде её промелькнуло что-то дерзкое, насмешливое.

— Разрешите мне помочь её высочеству? — сказала она, и голос её был чуть ниже, чуть грубее, чем у других. — Остальные могут идти. Такое дело требует… сосредоточенности.