Я не помню, как мы покинули остров. Не помню пути обратно. Память выхватывает лишь обрывочные, бессвязные кадры, будто плохой сон.

Тёмный, липкий туман. Руки, которые тащат меня, не мои руки. Голос Ивана, отдающий приказы, уже спокойный, властный, но с нервной, сдерживаемой яростью внутри.

— Всё в порядке. Принцесса в глубоком шоке, всё забыла. Я спас её. Чудовище мертво.

А потом… свет. Другой свет. Не серебристый и холодный, а тёплый, солнечный, пыльный, падающий сквозь высокие стрельчатые окна на знакомые, выцветшие гобелены. Запах воска для полов, полевых цветов в вазах и сладковатый дух свежеиспечённого праздничного каравая. Звуки нормальной жизни — неторопливые шаги пажей, приглушённые голоса придворных, где-то вдалеке смех. Такой обыденный, такой чужой.

Мой дворец. Солнечный Град.

Я стояла посреди тронного зала, в том же платье, пропитанном запахом озона, пепла и смерти, с засохшими брызгами серебристого «песка» на рукавах и подол чёрный от грязи. Передо мной, со слезами на глазах, меня обнимал отец. Он выглядел постаревшим, измождённым, но теперь в его глазах горело облегчение, почти истерическая радость.

— Машенька… Доченька моя, родная… — он прижимал меня к себе, а я была как деревянная кукла, безвольно повисшая в его объятиях, не в силах поднять руки, чтобы ответить. — Ты дома… Слава всем силам небесным! Ты дома, ты цела, ты… ты впорядке? Ты теперь нормальная? Где Казимир? — Он отстранился, держа меня за плечи, и его взгляд, полный слёз, жадно скользил по моему лицу, как будто искал подтверждение. — Видишь, Иван? Видишь? Она вернулась к нам!

Его слова долетели до меня сквозь вату. Нормальная? Он думал, что та пустота в моих глазах, это оцепенение — и есть норма. Он видел в этом освобождение от чар. Он был так счастлив, что я не рыдаю, не кричу, не искажаю реальность силой Бездны. Он не видел, что я просто… отсутствую.

Я медленно перевела взгляд. Рядом стоял Иван. Он переоделся в роскошный камзол из синего бархата, волосы были тщательно убраны, на лице — выражение скромной усталости героя. Но его глаза… Его глаза были всё теми же. В них, под слоем притворной почтительности, плясали те же холодные, ненасытные огоньки, лишь прикрытые теперь тонкой маской. Он положил руку на плечо отца, и его голос зазвучал искренне и смиренно.

— Я лишь выполнил долг, ваше величество. Справился с чудовищем и разрушил его тёмные чары. Теперь Марья свободна. Она снова ваша дочь.

Чудовище. Чары. Он назвал его чудовищем? У меня внутри что-то ёкнуло, какая-то тлеющая искра попыталась разгореться — в крик, в проклятие, в испепеляющую вспышку. Но свинцовая прострация была сильнее. Она поглотила искру, не дав ей ни шанса. Я лишь глубже ушла в себя, в тот внутренний ледяной кокон, где было тихо, темно и ничего не болело.

Объявили о великой победе. О том, как доблестный принц Иван, проявив невиданную отвагу и мудрость, одолел Кощея Бессмертного, разрушил его проклятую цитадель и освободил принцессу, развеяв злые чары. Народ ликовал. Устраивали пиры на площадях. Отец, сияя радостью и облегчением, уже на следующий день заговорил о свадьбе. О скором и счастливом объединении королевств. О новом, светлом будущем под мудрым правлением молодой четы.

Иван с готовностью, даже с подобострастием, соглашался. Он был учтив, почтителен, героичен в глазах всех. Он улыбался мне за столом, называл «невестой», «своей солнечной Марьюшкой». Его пальцы, холодные и цепкие, касались моей руки, когда он помогал встать из-за стола. Его прикосновения заставляли мою кожу покрываться мурашками от отвращения, но я не отдергивала руку. Мне было всё равно. Мне было всё глубоко, абсолютно безразлично.

Только глубокой ночью, в своих старых, знакомых до боли покоях, когда тишина давила на уши тяжелее горы, я начинала понемногу «оттаивать». Не чтобы чувствовать жизнь, а чтобы чувствовать отсутствие. Всепоглощающую, чёрную, звучную пустоту там, где раньше в самой глубине души гудела наша связь, его спокойная уверенность, его насмешливый взгляд, который видел меня насквозь. Эта пустота была единственным, что осталось от него. И она болела. Болела так, как не болела бы никакая рана.