— Нет… НЕТ! НЕТ! — закричал Иван. Он смотрел на свой окровавленный клинок, на тело, потом снова на клинок. Его лицо, искажённое минутой назад злобным триумфом, теперь пылало неконтролируемой яростью. — Это был МОЙ удар! МОЯ победа! Я должен был… Я должен был пронзить его сердце сам! ЗАЧЕМ ОН… ЗАЧЕМ ОН БРОСИЛСЯ?!

Он пнул бездыханное тело Казимира с такой силой, что оно жалко перекатилось на бок. Удар отозвался во мне физической болью, заставив вздрогнуть. Но я не могла пошевелиться. Я была статуей, высеченной из горя и неверия.

Иван тяжело дышал, его взгляд метался. Потом он резко выдохнул, и ярость в его глазах сменилась чем-то более холодным, более расчётливым. Он вытер клинок о свой плащ и сунул его обратно в ножны.

— Ладно, — прошипел он, глядя уже не на Казимира, а на дуб. — Так даже лучше. Сам себя убил, дурак. Геройством своим.

Он отвернулся от нас. Его шаги, гулкие по камню, были полны новой цели. Он подошёл к самому подножию дуба, задрал голову, глядя вверх, туда, где на толстой железной цепи должен был висеть ларец и замер.

Лицо его, только что сиявшее жестокой рациональностью, начало меняться. Сперва недоумение, затем — стремительно нарастающая тревога. Его глаза метались по пустой цепи, по толстой ветке, где должен был крепиться ларец. Ничего. Только ржавые звенья, тихо поскрипывающие на ветру, и пустота там, где должна была быть его цель.

— Где… — прохрипел он. — Где?!

Он рванулся к стволу, начал бешено шарить руками по коре, словно ища потайную защёлку, вглядываясь в каждую щель, в каждую тень.

— Он должен быть здесь! Он был здесь! Игла! Яйцо! Утка! Всё должно быть здесь! ГДЕ?!

Его паника была отвратительной и жалкой. Он бегал вокруг дуба, как пойманная в мышеловку крыса, заглядывал под корни, с безумным взглядом вглядывался в пропасть, будто ларец мог упасть туда. Потом он остановился, тяжело дыша, и его горящий, потерянный взгляд упал на меня. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его дыхания — металла, гнили и паники.

— Где ларец? — проскрежетал он. Его глаза сверлили меня, пытаясь вырвать ответ, который, как он был уверен, у меня есть. — Ты что-то знаешь. Он тебе сказал. Он что-то сделал! КУДА ОН ЕГО ДЕЛ?! ГОВОРИ!

Я медленно, с огромным трудом, подняла на него взгляд. Губы онемели. Язык был тяжёлым, как камень. Всё, что я могла видеть, — это пустую цепь, болтающуюся на ветру, и его тело. Эти два факта не складывались в голове. Пропажа ларца была ещё одной каплей абсурда, переполнившей чашу моего понимания.

— Что? — только и смогла я вымолвить. Это был не отказ отвечать. Это была искренняя, абсолютная неспособность осмыслить вопрос. Ларец? Его нет? Значит… ничего не изменилось? Или изменилось всё? Всё, что существовало в мире — это тело на камнях, пустая цепь и рана в моей душе, такая огромная, что в неё проваливались любые мысли.

Он рычал что-то ещё, тряс меня за плечи, но его слова доносились как из-под толстого слоя воды. Я смотрела сквозь него. Смотрела на Казимира.

Он не может быть мёртвым. Он — бессмертный. Он — Страж. Он — вечность в замке из обсидиана. Он смеялся в солнечной комнате. Он вёл меня сквозь звёзды. Его губы шептали «люблю». Ларец… исчез. Значит, он что-то сделал. Значит, это не конец. Это не может быть концом.

Это не правда. Сейчас он поднимется. Сейчас он отряхнётся, бросит на меня свой привычный утомлённый взгляд и скажет что-нибудь колкое про то, как я раскисла. Сейчас…

Но он не поднимался. Мир, который должен был рухнуть, потеряв своего стража и талисман его силы, странным образом… стоял. Небо не треснуло. Земля не разверзлась. Пропасть по-прежнему зияла в отдалении, а врата между мирами, должно быть, держались. Держались на чём? На его последнем вздохе? На его приказе? На том, что он успел что-то сделать с ларцом?

А я… я сломалась. Окончательно.

Что-то во мне отключилось. Острая боль, паника, даже это смутное подобие надежды — всё это куда-то ушло, сменившись густой, ватной прострацией. Я перестала чувствовать холод камней под коленями. Перестала слышать бредовые вопли Ивана, его безумные расспросы про ларец. Я просто была. Пустая оболочка, в которую кто-то залил свинец и оставил стоять посреди кошмара.