— Прямой путь закрыт, — заговорила она быстро, её голос стал другим — низким, знающим. — Но есть… обходные тропы. Тени от миров. Они проходят по изнанке. Это болезненно. Для меня. — Она посмотрела на свои руки, будто представляя цену. — Я могу ослабить пелену на острове. Ненадолго. Создать брешь, достаточно широкую для вас двоих, но недостаточную для полного коллапса. Но мне понадобится якорь здесь и сосредоточенность. Малейшая дрожь — и брешь захлопнется, или, что хуже, порвётся, и вас вышвырнет в межмирье.

Она перевела взгляд на меня, и в нём не было ни капли прежнего соперничества. Было признание. Расчёт.

— Она, — Ягиня кивнула в мою сторону, — может быть этим якорем. Её сила… она не от Порога. Она от Иного. Она может удержать край бреши с той стороны, пока ты, Казимир, будешь стабилизировать её с этой. Но для этого вам нужно быть… синхронными. Как одно целое.

Казимир слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как в его глазах мелькают молнии расчётов, оценок рисков.

— Риск огромен, — констатировал он. — Для всех троих.

— Больший риск — ничего не делать, — парировала Ягиня. — Он уже ломает первый замок. Чувствуешь?

Все мы инстинктивно повернулись к зеркалу. Картина дрогнула. От ларца исходила лёгкая, но зловещая вибрация. Иван что-то делал.

Казимир сжал кулаки. Решение было принято.

— Хорошо. Ягиня, готовь тропу. Марьяна, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде теперь была не только решимость, но и что-то вроде… просьбы? Приказа, смягчённого крайней необходимостью. — Ты должна будешь почувствовать мою магию. Не бороться с ней. Не дополнять её. Позволить ей течь через тебя, а своей силой… обволакивать её, как кожух. Ты — буфер между Порогом и изнанкой. Понимаешь?

Я глотнула. Задача была чудовищно сложной. Но я кивнула. Понимала. Это был наш шанс.

— Я поняла, — сказала я твёрдо, всё ещё чувствуя на щеке след его пальцев, как талисман. — Делаем.

Ягиня не стала тратить время на церемонии. Она отступила в центр комнаты, подальше от зеркала-Взгляда, и подняла руки. Её движения потеряли всю прежнюю грацию — они стали резкими, угловатыми, будто она вычерчивала в воздухе невидимые, болезненные руны.

— Отойдите, — прошипела она, и её голос стал хриплым, будто в горле скрипел песок. — И не мешайте.

От неё потянуло запахом — не лесом и цветами, а прелой листвой, влажной землей и чем-то горьким, как кора ядовитого дерева. Воздух в комнате начал густеть и темнеть не от отсутствия света, а оттого, что сам свет, казалось, всасывался в точку перед ней. Я видела, как она напряглась, будто тащила невероятную тяжесть. На её прекрасном, молодом лице проступили тени, морщинки — не от старости, а от нечеловеческого усилия. Она создавала что-то вопреки природе вещей.

Между ней и зеркалом, в пустом пространстве, воздух заколебался. Не рябью, а как будто кто-то разорвал полотно реальности и слегка отогнул край. За этим «краем» была не тьма, а нечто мерцающее, переливчатое и нестабильное — словно мы смотрели на мир сквозь толщу бурлящей, маслянистой воды. Это и была «изнанка». Тень от миров.

— Теперь, — выдохнула Ягиня, и капли пота выступили у неё на висках. — Быстро. Брешь нестабильна. Я… удержу её, сколько смогу.

Казимир взглянул на меня, и в его взгляде был последний, безмолвный вопрос. Я кивнула. Он протянул руку. Не для поддержки, а для связи. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, холодные и твердые, но в этом пожатии не было прежней отстраненности. Была только решимость.

Мы шагнули к этой дрожащей, мерцающей аномалии. Казимир шёл первым, без колебаний, будто входил в знакомую дверь. Я последовала за ним, стиснув зубы. В момент перехода стало не по себе. Это было не похоже на мягкий переход через Взгляд. Это было ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку, но без боли — лишь с ошеломляющей, леденящей душу чуждостью. Краем глаза я видела искажённые, плывущие образы — обрывки чужих пейзажей, лица существ, которых не могло быть, цвета, которых нет в нашем спектре. И тишину. Такую густую, что в ушах начинало звенеть.

Шаг. Ещё шаг. Ноги нащупывали опору, которой не было, и в то же время она была. Мы шли по краю, по лезвию между бытием и небытием.