И глядя в эту бездну, в этот хаотичный калейдоскоп миров, я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью все поняла. Казимир не был ни чудовищем, ни похитителем. Он был часовым. Одиноким стражем, вечно стоящим на самой кромке бездны, чтобы ни одна тень, ни один хаос не просочился в наш мир. Его колкости, его отстраненность, его странные шутки — это не равнодушие. Это доспехи. Защита того, кто видел слишком много, кто нес на своих плечах бремя, неподъемное для простого смертного, и не мог позволить себе слабости.

Глава 7

Марья

На следующее утро солнечные лучи, пробивавшиеся через высокие витражные окна столовой, казались особенно яркими. Мы с Казимиром завтракали в том же комфортном молчании, что и вчера. Когда он отпил последний глоток чая, его серебряные глаза встретились с моими через стол.

— Готовься к уроку, Марьяна, — произнес он, и его голос прозвучал как официальное, но не грозное объявление. — Жду тебя в Обсидиановом зале через полчаса. Не опаздывай.

Он отодвинул стул, и его темный силуэт растворился в дверном проеме. Я осталась сидеть, сжимая в пальцах теплую фарфоровую чашку. Легкий мандраж смешивался со жгучим любопытством, создавая странное, щекочущее нервы ощущение.

Ровно через тридцать минут, проведенных в тщетных попытках унять дрожь в коленях, я стояла на пороге Обсидианового зала. Это место поражало воображение. Гладкие стены, пол и высокий сводчатый потолок были выточены из цельного черного обсидиана и отполированы до зеркального блеска. В них отражались плавающие в воздухе светящиеся сферы, чей холодный свет дробился на тысячи мелких зайчиков. В центре комнаты на полу был выложен огромный, в три человеческих роста, круг из серебряных рун. Они мерцали приглушенно, словно дремлющие звезды. В самом эпицентре этого круга стоял Казимир. Его темная, почти аскетичная одежда сливалась с камнем, и лишь бледное лицо и кисти рук, сложенные за спиной, резко выделялись в этом царстве тьмы и отражений.

— Заходи, — его голос, усиленный потрясающей акустикой зала, мягко отразился от стен и обволок меня со всех сторон. — И закрой дверь. Плотно.

Я толкнула тяжелую дверь, и та закрылась с тихим, но весомым щелчком, изолируя нас от внешнего мира. Сделав несколько неуверенных шагов по идеально гладкому, чуть скользкому полу, я почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Не бойся, — сказал он, и в его интонации я уловила легкую улыбку. — Круг не активирован. Пока что. Встань напротив меня, здесь. — Он указал на точку у внешнего края серебряного узора.

Я заняла указанное место, чувствуя себя немного нелепо и очень уязвимо.

— Отец учил меня основам, — начала я, чтобы заполнить тягостную паузу. — Заговорам, защитным символам, простым лечебным заклятьям…

— То, чему учил тебя отец, — мягко, но безжалостно прервал он меня, — Было детскими стишками. Колыбельными, которые должны были убаюкать и усыпить то, что живет в тебе. Они создавали барьер, а не давали понимание. Сегодня мы начнем знакомиться с твоей силой по-настоящему. Не для того, чтобы запереть ее поглубже. Для того, чтобы услышать, что она хочет сказать.

Он сделал легкое, почти небрежное движение рукой, и серебряный круг вокруг нас вспыхнул ослепительным, холодным светом. Воздух в зале затрепетал, наполнившись озоном и статическим электричеством, от которого зашевелились волосы на моих руках.

— Я не буду просить тебя вызывать пламя или двигать горы, Марьяна. Это придет позже, как следствие. Сначала — самые основы. Самый фундамент. Закрой глаза.

Я послушалась. Темнота под веками после ослепительного блеска обсидиана и серебра показалась абсолютной, густой, как чернила.

— Ты слышишь собственное сердцебиение? Свой пульс? — его голос стал тише, но от этого только четче. Он звучал не снаружи, а прямо у меня в голове, глубоко в сознании.

— Да, — выдохнула я.

— Прекрасно. А теперь прислушайся глубже. К тому, что бьется в такт с ним, но не является его частью. К тому, что дремлет в твоей крови, в самой глубине костей. Не пытайся его контролировать, сжать или оттолкнуть. Просто… отметь его присутствие. Как ты отмечаешь шум ветра за окном или далекий раскат грома.