Эти часы были одновременно пыткой и благословением. К концу каждого занятия я чувствовала себя выжатой досуха, как тряпка после уборки всего замка. Мышцы ныли от постоянного статического напряжения — ведь магия текла не только через разум, но и через плоть. Разум был измотан до предела, перегружен новыми ощущениями, чужими языками энергии и собственными, вывернутыми наизнанку, страхами. Голова гудела, словно после долгого плача. Но под этой физической усталостью, глубоко внутри, пылал странный, неугасимый огонь. Огонь познания и роста. Это было мучительно, больно, невыносимо… и невероятно.

Казимир оказался безжалостным учителем. Он никогда не повышал голос. Его бархатный бас всегда оставался ровным и спокойным, будто он комментировал погоду, а не мое бессилие. Но его точные, отточенные, как лезвие, замечания ранили куда больнее любого крика.

— Нет, Марьяна. Снова. Ты борешься, как дикий зверь в силке. Перестань бороться. Позволь энергии течь через тебя, как воде по руслу. Ты — не плотина. Ты — река.

— Страх — это петля на шее твоей силы. Чем сильнее ты дергаешься, тем туже затягивается узел. Ослабь хватку. Дыши.

— Ты все еще думаешь как человек, запертый в пяти чувствах. Это тюрьма. Перестань. Чувствуй то, чего нет. Слушай тишину между нотами.

Он не учил меня заклинаниям в привычном смысле. Не показывал свитки с древними текстами. Он учил меня языку самой магии, грамматике мироздания. Я училась чувствовать ток энергии, пульсирующий в древних камнях замка, различать на вкус — да-да, именно на вкус! — разные оттенки теней: горьковатый вкус страха, острое послевкусие гнева, сладковатый привкус покоя. Я училась слышать не звуки, а паузы между ними, и в этих паузах скрывалась целая вселенная.

После таких уроков я едва волочила ноги, добираясь до своих покоев. Частенько я не имела сил даже раздеться — падала на кровать в платье, пропитанном запахом озона и статики, и проваливалась в сон, похожий на очередной урок. Мои сны были наполнены пляшущими рунами, гулом первозданной силы и силуэтом учителя, чьи серебряные глаза наблюдали за мной даже в мире грез.

И все же, как это ни парадоксально, это было самым захватывающим, самым значимым периодом в моей жизни. Я познавала не магию — я познавала себя. И в этом была горькая, пьянящая радость.

Но была в этом новом мире и другая, тихая, ноющая боль, которую никакое количество уроков не могло заглушить. Кроме этих изматывающих, но таких живых часов в зале и редких, церемонных, обставленных правилами завтраков в солнечной гостиной, я его больше не видела. Замок был огромен, лабиринтом залов, галерей и башен. И он, его хозяин и повелитель, бесследно растворялся в его бесконечных коридорах. Иногда, лежа в кровати, мне чудился скрип половицы или отзвук шага где-то рядом. Я вскакивала и выбегала в коридор, но находила его пустым и безмолвным, лишь призрачный свет ночных сфер дрожал на полированном камне.

Мне начало его не хватать. До физической тоски.

Это чувство было глупым, нелепым и совершенно неуместным. Я, должна была дрожать от страха и лелеять планы побега от своего похитителя-стража, ловила себя на том, что в тишине своей комнаты вела с ним долгие, подробные мысленные диалоги. Я мысленно спрашивала его о значении руны, что приснилась мне прошлой ночью. Делилась озарением, которое осенило меня за ужином, когда я разглядывала игру света в хрустальном бокале. Хотела услышать его мнение о древнем трактате по астрономии нездешних звезд, который я нашла в библиотеке.

Однажды, не в силах больше терпеть это внутреннее одиночество, я спросила Агафью. Мы обедали с ней на кухне — это стало моей новой, уютной привычкой, единственной возможностью хоть с кем-то поговорить по-человечески.

— Агафья, а Казимир… он всегда был таким… необщительным?

Агафья отложила ложку и взглянула на меня. В ее добрых, умных глазах плескалась целая бездна понимания и какой-то материнской грусти.