— А в дни летнего солнцестояния, — тараторила я, глядя в темнеющий сад, но не видя его, — Мы все выходили на главную площадь. Разжигали огромный костер, и люди, все, от мала до велика, брались за руки и водили хороводы. Пели такие простые, глупые песенки про березки да ручейки… А я стояла на балконе с отцом и смотрела вниз на это море улыбающихся лиц… И все кричали: «Да здравствует принцесса!» — голос мой дрогнул. — Они меня любили. Просто любили, не зная, что я… это.

Я замолчала, сглотнув ком в горле. Казимир не шевелился, его лицо все так же было скрыто в тени. И тогда, словно желая дотянуться до чего-то самого светлого и беззаботного в тех воспоминаниях, я прошептала.

— А однажды… Ваня, мы были еще детьми, он прокрался в самый центр королевского сада и сорвал для меня охапку незабудок. Говорил, что они такого же цвета, как мои глаза. Весь перепачканный в земле, с ободранными коленками… Он протянул мне их, такой гордый и сияющий… Это были первые цветы, которые мне подарил мальчик.

В ту же секунду раздался мягкий, но отчетливый щелчок. Казимир закрыл книгу.

Звук был таким неожиданным в моем лихорадочном монологе, что я вздрогнула и обернулась. Он отложил фолиант в сторону, положил длинные, бледные пальцы на каменный стол и уставился на меня. В его взгляде не было ни усталости, ни насмешки. Теперь он был тяжелым, пронзительным, изучающим.

— Любишь его? — спросил он. Его голос был низким и ровным, но в тишине беседки он прозвучал громче любого крика.

Мой мозг, отупевший от тоски и нервного напряжения, на секунду отказался работать.

— Кого? — растерянно пробормотала я. — Цветы?

Он медленно, с непередаваемым выражением на лице, покачал головой. В его серебряных глазах читалось что-то среднее между раздражением и… разочарованием? Нет, показалось?

— Ивана, — четко выговорил он, и имя моего друга прозвучало на его языке как-то особенно холодно и отчужденно. — Ты любишь Ивана?

Я замерла, заглядывая в его пронзительный взгляд. Весь мой словесный поток иссяк, оставив после лишь щемящую пустоту и этот простой, но такой сложный вопрос, висящий в воздухе между нами.

Глава 10

Иван

Чёрт побери, мы скачем уже седьмой день! Семь долгих, изматывающих дней, а этот проклятый лес не кончается. От бесконечной череды сосен и елей в глазах рябит, голова пухнет от однообразия. Я всматриваюсь в горизонт до рези в глазах, но не вижу ни замковых башен, ни крепостных стен, ни малейшего намёка на эту богом забытую цитадель Кощея! А этот оборванец… этот Волкодав! Я заплатил ему целый мешок золота, будучи уверен, что он знает все тропы! А он водит нас кругами, как слепой котят по подвалу! Я уже представлял себя на обратном пути, с Марьей в седле передо мной, её руки, обнимают меня, а мои воины смотрят на меня с восхищением. Победитель. Освободитель. А мы всё бредём в этой зелёной тоске.

— Иван, — капитан Семён подъехал ко мне так близко, что наши стремена чуть не столкнулись. Его лицо, обычно невозмутимое, было серым от усталости и пыли. — Люди на пределе. Лошади спотыкаются на ровном месте. Может, свернём, поищем хоть какую-то придорожную таверну? Хоть на одну ночь. Дать людям выспаться на настоящих постелях, а не на голой земле. Кости ноют, княжич, не до подвигов.

— Принц, — встрял молодой дружинник по имени Лучник, его голос срывался от усталости. — Капитан прав. Давайте хоть короткий привал устроим. Ну, куда она денется-то? Замок никуда не убежит. Мы его найдём, обязательно найдём, но с пустыми силами мы ему не страшны.

Их голоса, как назойливые комары, жужжали у меня в ушах. Изо дня в день одно и то же: «устали», «вымотались», «отдохнуть», «никуда не денется». А я-то видел! Я видел, как это чёрное исчадие ада уносило её в ночную тьму! Каждый потерянный день — это день, который она проводит в лапах этого монстра!

В какой-то момент во мне что-то сорвалось. Терпение, разум, что угодно. Я резко развернул своего Грома и в два прыжка оказался рядом с Волкодавом. Тот, как всегда, сгорбившись, сидел на своей жалкой, костлявой кляче, будто слившись с ней воедино.