Сначала лес был обычным, почти дружелюбным — знакомые сосны, стройные ели, протоптанные звериные тропы. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем больше мир вокруг нас менялся, искажался. Свет будто вытекал из него, уступая место вечным сумеркам. Деревья становились корявыми, скрюченными, их стволы, покрытые скользким мхом, изгибались в немых муках, а ветви сплетались над нашими головами в плотный, почти непроницаемый полог, сквозь который пробивались лишь жалкие, бледные, похожие на призраков лучи. Воздух стал густым, влажным и леденяще холодным. Он пах прелой листвой, болотной тиной и чем-то еще — сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разложения, смешанный с ароматом неизвестных, ядовитых цветов.

Здесь царила неестественная, гробовая тишина. Не пели птицы. Не было слышно ни стрекотания насекомых, ни шелеста листвы под чьими-то лапками. Лишь оглушительная тишь, давящая на уши, нарушаемая хрустом веток под копытами наших лошадей и их нервным, встревоженным фырканьем. Они чуяли то, чего не видели и не слышали мы. Деревья стояли так тесно, что порой приходилось буквально продираться сквозь частокол мшистых стволов, а их корни, черные, скользкие и жилистые, словно щупальца спящего чудища, то и дело норовили споткнуть коня.

Стволы некоторых древних исполинов были испещрены странными, неестественными узорами — то ли рунами, то ли письменами, то ли искаженными, страдальческими ликами, будто кто-то вырезал их на живой плоти дерева. Время от времени в просветах между деревьями, в самой гуще темноты, мелькали блёдные огоньки — то ли блуждающие огни с ближнего болота, то ли чьи-то недобрые глаза, но стоило повернуть голову, как там оказывалась лишь непроглядная, живая тьма.

Это был не просто тёмный или дремучий лес. Это было место, где сама природа была извращена, пропитана древней, чужеродной и враждебной магией. И с каждым нашим шагом вперёд, в эту беззвучную пасть, чувство тревоги нарастало, сжимая горло холодной рукой. Мы ехали не просто к хижине колдуньи. Мы въезжали в самое сердце кошмара.

Глава 12

Иван

Я давно перестал понимать, день сейчас или ночь. Время в этой проклятой чаще растянулось, как кишки на колу. Казалось, мы продираемся сквозь этот жуткий, неестественный лес целую вечность. Я ждал, вот-вот, еще один поворот, и деревья расступятся, открыв ту самую уродливую избушку на куриных ногах. Но нет.

Чаща лишь смыкалась плотнее, дышала нам в спины гнилым дыханием. Воздух, и без того тяжелый и спертый, вдруг наполнился странным, зловещим туманом. Он был не белым и не серым, а мерзкого серовато-лилового оттенка, словно синяк на теле мира. Он стелился по самой земле, цепко окутывая копыта наших лошадей, обвивая корни деревьев живыми, холодными щупальцами.

И тогда туман заговорил.

Сначала это был едва уловимый шепоток, похожий на шуршание ползущих по коре насекомых. Но он нарастал, просачиваясь не в уши, а прямо в мозг, в самое нутро.

« Зачем ты идешь, княжич? — нашептывал он мне, и голос этот был похож на мой собственный, только гнусный и ядовитый. — Она не ждет тебя. Она с ним. Она смотрит в его глаза и улыбается так, как никогда не улыбалась тебе... Она прижалась к нему в седле, доверчиво... »

Я с силой тряхнул головой, стиснув зубы.

— Молчи! — прошипел я, но шепот лишь зазвучал настойчивее, обращаясь к моим воинам.

« А ты, Семён... верный пес... твоя жена, Арина, разве не скучает в холодной постели? А ты здесь, в этом гиблом месте, тащишь свою шкуру ради прихоти князька, который ведет тебя на убой... Но ты не бойся, твоя жена найдет тебе замену… »

Я видел, как мой капитан, всегда твердый как гранит, резко побледнел. Он сжал поводья так, что кожаные ремни затрещали, а его пальцы побелели.

— Это ложь! — крикнул я, но мой голос утонул в этой липкой, шепчущей пелене. — Не слушайте! Это чары!

Но туман был безжалостен. Он копался в самых потаенных уголках памяти, вытаскивая наружу страхи и сомнения, о которых мы боялись думать даже в самые темные ночи.

« А ты, Лучник... помнишь лицо своего брата, когда ты вытащил его из озера? Синее, отекшее... Вода была такой же холодной, как этот туман. Он зовет тебя, мальчик... Он ждет... »