Утро застало меня у окна. Я смотрела, как первые лучи солнца окрашивают вершины далеких гор в розовый цвет, и не могла поверить, что этот суровый, прекрасный пейзаж — теперь часть моей жизни. В дверь постучала Агафья.

— Госпожа Марьяна, завтрак подан. Вас ждут.

Меня ждут? Кто? Я последовала за ней по бесшумным каменным коридорам, на этот раз освещенным мягким утренним светом. Она привела меня не в огромный, пугающий трапезный зал, а в уютную, солнечную комнату с панорамным окном, выходящим в тот самый Сад Предела. Стол был накрыт на двоих. И за одним из приборов сидел он.

Кощей был без плаща, в простом темном камзоле, и в солнечных лучах его черные волосы отливали синевой, а серебряные глаза казались более светлыми, почти прозрачными. Он читал свиток, неторопливо доедая кусок запеченной груши. Картина была настолько мирной и… обыденной, что это сбивало с толку.

Я подошла к столу и замерла, не решаясь нарушить эту идиллию и сесть без приглашения.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни ледяной суровости, ни усталости прошлой ночи.

— Доброе утро, Марьяна, — произнес он. Его голос звучал тише, приглушеннее, будто чтобы не спугнуть утренний покой. — Как спалось?

— Спасибо, — ответила я, и мой собственный голос показался мне хриплым от волнения. — Хорошо.

— Присаживайся, — он кивнул на свободный стул.

Я послушно опустилась на него, и Агафья тут же подала мне тарелку с воздушными оладьями, золотистым медом и свежими ягодами, которых в это время года не могло быть ни в одном королевстве. Я принялась есть, чувствуя, как он наблюдает за мной. Он видел, как дрожат мои руки, видел страх в моих глазах, но молчал

Это молчание стало давить на меня сильнее любых слов. Мне нужно было знать. Потребность понять, кто он на самом деле, пересилила страх.

— А где… остальные? — наконец выдохнула я, отрывая взгляд от тарелки.

Он отложил свиток, его лицо выражало легкое недоумение.

— Какие остальные?

— Девушки, — прошептала я. — Тех, кого ты… похищаешь и уносишь к себе в замок. Где они все?

Сначала его брови удивленно поползли вверх, а потом он рассмеялся. Это был не злой и не надменный смех, а искренний, глубокий, от которого в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он вдруг показался… моложе.

— Ты веришь в эти сказки? — вытер он слезу, все еще улыбаясь. — Ну что ж, — он сделал серьезное лицо, но в глазах так и прыгали чертики. — Они в камерах. В самом сыром погребе. После завтрака Агафья тебе покажет, если хочешь составить им компанию.

Я смотрела на него, не понимая, шутит он или говорит правду. Сердце упало.

— Я ничего смешного не вижу, — холодно сказала я, отодвигая тарелку.

Он перестал смеяться, и его взгляд снова стал серьезным, но мягким.

— Прости, Марьяна. Не следовало подшучивать. Никаких других девушек здесь нет. Ты — первая, кто переступил порог этой цитадели в качестве гостя за последние… — он задумался, — …о, лет триста. Может, больше. Все эти сказки о похищенных царевнах — выдумки. Людям проще бояться непонятного «чудовища», чем признать, что кто-то охраняет их сон, пока они сами беззаботно пируют.

Мы допивали чай в молчании, но теперь оно было другого свойства. Оно было задумчивым. Он разрушал все мои представления о нем, одно за другим. И я смотрела на него, этого красивого, одинокого мужчину, завтракающего в солнечной комнате, и не знала, что думать. Чудовище? Или самый несчастный и оклеветанный человек, вернее, существо, которого я когда-либо встречала?

Он допил свой чай, поставил фарфоровую чашку на стол с тихим, точным звоном и поднялся. Его движения были беззвучными и полными той же нечеловеческой грации, что и вчера. Он направился к двери, и меня вдруг охватила паника. Он уходит. А я? Что мне делать в этом огромном, незнакомом замке, полном легенд и теней?

— А я? — мой голос прозвучал громче, чем я хотела, выдавая мое смятение. — Что делать мне?

Он остановился на пороге, не оборачиваясь.

— Тебе? — он произнес это так, словно вопрос был действительно сложным. Потом медленно повернулся, и в его серебряных глазах заплясали знакомые уже искорки насмешки. — Проверь камеры. Может, найдешь тех самых пленниц. Составь компанию.

В его тоне было столько неподдельного веселья, что моя тревога начала сменяться раздражением.