— О, смотрите, — голос коренастого с татуировкой, выползающей из-за воротника комбинезона, звучит маслянисто и липко. Он широко улыбается, скаля жёлтые зубы. — Наша звёздочка собственной персоной. Как там поживают наши дорогие капитаны, красавица? У них сегодня был перерыв на обед, или ты уже отработала свою смену? — он делает ударение на слове «отработала», и его приятели гогочут.

Астра сжимает пальцы на папке так, что костяшки белеют. Она делает шаг в сторону, пытаясь просочиться между тощим и стеной.

Её не пускают. Тощий, с нездоровой бледностью и бегающими глазами, выставляет руку, упираясь ладонью в переборку прямо перед её лицом.

— Чего молчишь, секретарша? — его ухмылка кривая, нервная. — Язык занят? Или после ночной смены подвязки слишком сильно ноги сдавили, что дышать тяжело?

Второй, третий, тот, что стоит ближе всех, наклоняется к её уху. Она чувствует перегар — кислый, тяжёлый запах дешёвого алкоголя, который они умудрились пронести на борт.

— А то что? — шепчет он, и его дыхание обжигает ей шею. — Побежишь жаловаться своим хахалям? Думаешь, они за тебя впрягутся? — он усмехается, отстраняясь, чтобы видеть её глаза. — Ты для них просто дырка, девочка. Дойная корова. Как пристань: пришвартовались, разгрузились и поплыли дальше. Не обольщайся.

Внутри неё всё сжимается в тугой узел. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках. Она не боится физической боли — на корабле камеры, они не посмеют тронуть. Но слова… слова бьют точнее кулаков. Она чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, а глаза начинает жечь от предательской влаги, которую нельзя показывать. Нельзя.

— Она не просто дырка.

Голос Рэя разрезает гул двигателей, как лазерный скальпель. В нём нет истерики, нет крика. В нём сталь, лёд и обещание смерти.

Они возникают из-за угла бесшумно. Рэй — широкоплечий, с хищным прищуром и линией челюсти, которая сейчас кажется высеченной из гранита. Шей — чуть позади, но его опасная, ленивая улыбка, которая обычно обещает удовольствие, сейчас обещает нечто иное. Они идут медленно, и каждый их шаг отдаётся гулом в тишине, которая воцарилась в коридоре.

Техники замирают. Их позы меняются за секунду: из наглых и расслабленных они становятся напряжёнными, сжавшимися. Татуированный пытается выдавить улыбку, но она выходит жалкой, раболепной.

— Капитаны… — голос его срывается на фальцет. — Капитаны, мы просто… ну, знаете, шутили. Воздух травили. Без обид.

— Без обид? — Шей подходит вплотную к тощему. Тот вжимается в переборку, потому что Шей нависает над ним, как скала. — Ты стоял и травил воздух над нашей женщиной?

— Мы не знали… — пискнул тощий.

— Теперь знаете.

Рэй протягивает руку и властно, не спрашивая разрешения, берёт Астру за запястье. Его пальцы горячие, сильные. Он дёргает её на себя, прижимая к боку так, что она чувствует жёсткость ткани его формы и жар тела. Это не объятие. Это метка. Клеймо. Демонстрация права собственности, понятная любому самцу в любой вселенной.

Рэй оглядывает техников. Смотрит долго, в глаза каждому. Его взгляд — приговор.

— Эта женщина, — говорит он громко. Чеканит каждое слово, чтобы оно отпечаталось в мозгах, чтобы записи с камер разлетелись по корабельной сети, чтобы каждый член экипажа, который будет это смотреть, понял раз и навсегда. — Наша. Моя и моего брата. Наш личный, добровольный, грёбаный выбор. Наша семья.

Он делает паузу. Тишина в коридоре становится звенящей, абсолютной. Даже гул двигателей, кажется, стихает, прислушиваясь.

— И если кто-то — я повторяю для особо одарённых — кто-то на этом корабле посмеет её тронуть, оскорбить, посмотреть косо или просто чихнуть в её сторону, — он снова замолкает, давая картинке проявиться в их головах, — я лично выкину его в открытый космос. Без скафандра. Без шлюза. Без единого шанса на спасение.

— Вам всё предельно ясно, мальчики? — добавляет Шей, и его улыбка становится шире. Опасной. Голодной.

Техники закивали. Запятились. Исчезли за поворотом быстрее, чем тени в полдень. Слышен был только топот их ботинок, удаляющийся вглубь технической палубы.