Ане с горечью пришлось признать, что теперь каждый год будет день, на который нужно набираться сил, чтобы не превратить праздник дочери в траур по сыну — это они оставят на следующий. Вечером, когда они легли спать, каждый был погружен в свои нерадостные мысли. Аня лежала в темноте и не могла сдержать слезы. Еще год назад ее мальчик строил планы, бегал на заднем дворе по воскресениям, каждый вечер звонил им с Маркусом, чтобы рассказать, как прошел его день, порадовать их, а порой и огорчить. Такой красивый, всегда с улыбкой и с какими-то идеями, вечно ковыряющийся в каких-то железках. Грудь рвало на части, Аня уткнулась в подушку, подавляя рыдание, ей на плечи опустились ладони мужа.

— Иди ко мне. — прошептал он.

Аню не нужно было уговаривать, он так нужен был ей в этот день, в эту минуту, когда горе вновь ожило и душило в своих объятиях. Уткнувшись ему в грудь, она рыдала навзрыд, выплескивая всю боль, которая не исчезнет никогда.

— Расскажи мне, как он… как он провел свои последние часы.

— Эни… — выдохнул Маркус мучительно.

— Пожалуйста. — попросила она, заглядывая ему в глаза, и только сейчас заметила, что он тоже держится из последних сил.

— Он так и не пришел в себя после аварии, он… — Маркус втянул воздух, но сразу же продолжил: — Ты знаешь, я не видел его до… пока… Врачи не пускали. А потом, потом сказали, что он не выживет, если помощь из Лондона не прибудет вовремя…

Он замолчал, потер глаза, у Ани же слезы не прекращали катиться по щекам, она лежала на груди у Маркуса и смотрела в одну точку, задыхаясь от боли.

— У меня не было выбора, да и я, никогда бы, не смог его сделать, Эни. Он потерял слишком много крови… Я ничего не мог сделать… Я чувствовал себя долбаной букашкой, мне никогда не было так страшно… Страшно понимать, что однажды ты не сможешь что-то изменить и неважно, какие у тебя возможности и средства. Можно сколько угодно бить себя в грудь, но все мы всего лишь марионетки кого-то свыше. Я не помню, что было, когда мне сообщили, что его… его больше нет. Помню, сжимал его в объятиях, боясь отпустить, словно если буду так держать, то он очнется и скажет, что все хорошо…

Аня всхлипнула, поднялась и поцеловала Маркуса, но он продолжал говорить:

— Я не верил, что его нет, я и до сих пор не понимаю этого… Ты знаешь, иногда я езжу на игры его команды и все время пытаюсь найти его среди бегающих ребят, но не нахожу… — усмехнулся он горько, а у Ани сердце сжалось от этого откровения. Боже, как она могла думать, что ему все равно. Прижалась к нему и прошептала:

— Прости меня.

Она знала, что он поймет, и он понял.

— Я люблю нашего сына, Эни. Может, я не уделял ему должного внимания, за что постоянно корю себя, может, я был излишне груб и напорист, но, черт, все мои мысли всегда были лишь о вас.

— Я знаю, родной, знаю! — с надрывом прошептала она, задыхаясь от слез.

— Прости, что не уберег, прости, что не смог ничего сделать. Я… молился твоему чертовому Богу, но он… он не помог, я просил, ползал на коленях, я сделал бы все, что угодно, если бы помогло…

— Не надо, прошу! — обняла она его еще крепче, покрывая поцелуями его мокрое лицо.

— Иногда я думаю, что это наказание за то, что я убила человека. — призналась она с горечью.

— Эни, ты защищала себя, да и не человек это был… — резко ответил Маркус.

— Все равно, никому не позволено вершить судьбы. — задумчиво ответила Аня.

— Тогда почему наш сын должен расплачиваться?! — горько воскликнул Маркус.

— Потому что… — хотела, было сказать она, но он тут же, перебил ее:

— Да знаю я эти тонкости твоей религии, к чертям ее! Он умер, и последние мои воспоминания о нем — это как я стою и ору на него за гребаный выпендреж! — сокрушался он. Тяжело сглотнув, Аня смахнула слезы, заглянула ему в глаза и прошептала:

— Он знал, что за дело. Марусь, не вини себя. Наказывать детей нормально, никто не знает и не думает, что завтра его не станет. Да и баловать ребенка то же самое, что оказывать ему медвежью услугу, причем на всю жизнь. Ты замечательный отец, это я тебе уж точно говорю. Ты никогда не отмахивался от сына, всегда с ним, если время позволяет… Он знал, что ты любишь его. Для него ты был примером для подражания и идеалом…

— Да уж, хорош идеал! — перебил он ее, Аня закатила глаза и строго сказала: