И что делать? Может, обратиться с этим вопросом в эти… социальные кружки для жертв насилия? Хотя, наверное, будет странновато говорить, что меня насилует жизнь. Этим вряд ли кого-то удивишь, потому что если так вдуматься, все мы ее жертвы, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, но, нетронутых нет. Так что не ной, Беркет. Хотя я даже уже не ною, говорю же — пофиг или это — шок.
Единственное, мне очень тяжело давались посещения Анны. Хоть она и не вела себя подобно сестрам и матери, крутящихся вокруг меня юлой, напротив, была сдержана, не причитала, не лила слез. Лицо не отражало никаких эмоций, я лично списываю это на ее профессионализм, ей ведь как раз приходится работать с подобными пациентами. Отличная тактика, позволяющая больному чувствовать хоть какое-то подобие собственного достоинства. Но Анна — моя жена, и меня этими декорациями не обманешь, по глазам ее видел все эмоции и плохо становилось.
Я ничего ей не говорил, даже не смотрел на нее, но когда пришло время выписки и мне прикатили агрегат, который теперь должен был стать моим спутником жизни, нервы сдали.
Анна вошла в палату, как раз в тот момент, когда меня усадили в сраную каталажку. Сердце облилось жидким азотом и сделало кубильт, я хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю, только бы она не видела меня такого — немощного, слабого, жалкого, раздавленного собственными мыслями и не имеющего сил взять себя в руки.
Повернул голову к окну, чтобы не видеть ее, но чувствовал жалеющий взгляд. А картина за окном была не менее красочной — сборище фанатов и журналюг, меня прошиб холодный пот. Я не знаю, просто не имею представления, где черпать силы. Боже, как же меня все достало, да твою же маму, почему я не сдох?!
Короче, опять сопли поперли, злость и раздражение, я бы, наверное, так и предавался своим безрадостным мыслишкам, но тут подошла Анна, и мне окончательно снесло крышу.
— Кого хрена ты приперлась? — выплюнул я, этот вопрос меня действительно мучил с тех пор, как очнулся, и сейчас, кипя от ядовитого коктейля эмоций, навалившихся разом, я не смог сдержаться.
Анна застыла, сглотнула, приподняла подбородок и твердо ответила вопросом на вопрос:
— А разве не ясно?
— Нет, бл*дь, не ясно! Или ты все никак из платья мать Терезы не выпрыгнешь?! — меня несло. Черт, как же я злился на нее, да на весь мир, но на нее все же, больше всего.
Анна побледнела, но держалась стойко, подошла ближе и тихо спросила, распаляя меня своим спокойствием.
— Мне казалось, ты сильный…
Я вытаращил глаза, а после захохотал, мне реально стало смешно и в то же время горько до безумия.
— Сильный?! Это ты про меня? Ничего не попутала? Про меня, да? Может, именно поэтому я тебя, как собаку, бил, ну, знаешь там… силу не знал куда свою девать, трахал всех подряд, пока ты в больнице лежала, дури-то много, чё… Кстати, недавно я тоже соскочил с одной… Что, еще не весь наивняк из тебя выбил, нет? — я не замечал, что ору, только на нее смотрел, застывшую, побелевшую, как полотно.
Мне самому было больно от этого дерьма, но в том весь смысл, что это — правда обо мне, и пора ее озвучить именно сейчас, хотя хотелось махнуть рукой и просто пользоваться дарами сострадания своей малышки. Но, слава Богу, у ущербных обостренно чувство гордости.
Так-то лучше, хватит здесь благотворительностью заниматься! Пусть проваливает, занимается своими делами, а меня оставит в покое. Покоя хочу!
— Тебе казалось, Ань… Как там у вас говорят?! Кажется — надо креститься! — процедил насмешливо, хотя хотелось вырвать свой язык. Черт, во мне умер великий актер.
Она села напротив и улыбнулась уголком губ, протянула руку и погладила меня по щеке, сердце до предела сжалось от ее нежности. Что ж ты делаешь-то?!
— Сильно сыграно, Марусь, только трясешься-то, почему, как припадочный?
Усмехнулась, а я окаменел.
— Думаешь, не знаю я про эту журналистку? Знаю, родной, знаю… По глазам твоим сразу же прочитала.
— Что же ты раньше не прочитала ни хера?!
Хмыкнула и признала:
— Мне нечем крыть, ты прав, потому и виню себя.
— О, прекрати, мне не нужны эти…
— Заткнись! — оборвала она, а я опешил и… заткнулся.
Анна вытерла слезы и продолжила: