— Я две недели молчала, смотрела на тебя, как ты загибаешься от жалости к самому себе, потому что это нужно каждому, только не стоит с этим затягивать. Я затянула в свое время и видишь, что из этого вышло…

— Только вот не надо сейчас изливать свои переживания на меня, своих хватает. — огрызнулся я. Очнулась, мать ее. Раньше надо было задушевные беседы вести. Сейчас-то уже к чему? Выкупались в дерьме, а теперь захотелось чистенькой быть? Только дрянь эта коростами застыла на душе, хер отмоешься. Так что пусть валит! Я-то ее знаю, жалко ей меня.

«Жалко»… Не «жалко», а жало, огромное такое, впивающееся в меня, вспарывающее, рвущее, нет, раздирающее на ошметки мою гордость и собственное достоинство. Самолюбие взыграло, визжало, как бешенное, и нечем было заткнуть его, меня несло.

— Хорошенькой хочешь казаться? Так мне насрать, Ань. Я тебя знаю как облупленную, и мне все это не нужно, понимаешь?! Я не смог помочь тебе оправиться от твоих потрясений, но, по крайней мере, могу сказать, что пытался…

— Знаю и…

— Да, помолчи ты! — перебил, заводясь еще сильнее, но тут же стало стыдно, и уже спокойнее продолжил. — Тебе не следовало приезжать… Ань, мне не нужно твое сострадание, поддержка, мне ничего от тебя не нужно, ясно?

Она молчала, ни одной эмоции не проскользнуло на ее лице и меня это бесило.

— То, что было, когда я очнулся — это просто… состояние аффекта, поэтому, прости. Меня не надо жалеть, терпеть, делать мне сраные одолжения! Не надо, Ань, таким образом о Диане печься. Ребенок — не вся вселенная, и можешь осуждать меня за это, но да, черт возьми, я так считаю, и тебе это известно. Я люблю наших детей, люблю больше всего на свете. Но они — не центр человеческой жизни. Когда между женщиной и мужчиной ничего нет, то да — дети это все, что остается. Я не хочу, чтобы женщину возле меня держал ребенок и еще какие-то причины, кроме меня самого. Проблема не в том, что ты затянула с жалостью к себе… Просто Мэтт был — всем, не стала его, и ничего не осталось, по крайней мере, у тебя нет причин держаться за этот брак. Конечно, можно прикрыться Дианой, но давай не будем повторять ошибок. А это… — взглядом показал на коляску, стараясь, чтобы голос звучал твердо, потому что, ампутировать самого себя адски больно, но пора бы уже расставить точки над «I», не маленькие уже, да и десять лет совместной жизни обязывают быть откровенными друг с другом.

Анна продолжала смотреть на меня непроницаемо, я не понимал, что творится в ее голове, меня это раздражало, но я не останавливался.

— Конечно, не пожелаешь никому такого, но я пережил потерю сына, а уж потерю ног переживу и подавно.

Я замолчал, Анна же наклонила голову в бок, вздохнула и невозмутимо спросила, доводя меня до бешенства:

— Все сказал?

— Да, мать твою, все! Сегодня наша последняя встреча. Можешь собирать вещи и ехать домой, полетишь частным, ты ведь Диану тоже притащила сюда…

— Маркус, если ты сейчас рот не закроешь, я тебе врежу! — процедила она. Я приподнял бровь. Охренела, что ли?

— Какого хрена?

— Такого. Мамочку позвать, пожалеет тебя?

— Пошла ты… Я просто хочу остаться один.

Куда она вообще клонит? Стоит тут такая спокойная и качает права, причем мне, не совсем ясно, какие.

— Врешь, как дышишь, любимый. — засмеялась она как-то снисходительно. Бл*дь, что за приколы? Включай уже ранимую девочку. Ау, где моя Анька? Выруби нахрен эту упрямую суку и послушай меня!

— Мне прямым текстом тебя послать? Ты не понимаешь что ли, я сказал тебе — всё! Мне не нужна твоя жалость и прочая х*йн…

И тут ее рука взлетела и с таким смачным шлепком приземлилась на мою щеку, которую тут же обожгла боль, в голове зазвенело. Я просто охренел, забыл обо всем, что только что орал и лупил во все глаза на эту… эту… у меня слов не было, я сидел в ступоре и не мог ничего сказать. Она же, по-прежнему, невозмутимо смотрела на меня, словно все, что я ей сейчас тут говорил — это хрень какая-то, долбанный «пшик». Вот так одним ударом вышибла из меня все аргументы.

— Отпустило или мне готовить, что потяжелее для твоей истерии? — выдала, добивая меня.