— В тот момент я так разозлилась. Ты помнишь, как мама отпрашивалась с работы, чтобы успеть на каждый твой матч? И ведь ни одного не пропустила. Всегда с тобой была, лишь бы только ты не был без поддержки. Помнишь, она устроилась на третью работу, чтобы одевать нас чуть лучше, после того, как ты подрался с мальчишками, которые над тобой смеялись. Помнишь, как она, ночью, засыпая, стирала твою форму, когда сломалась стиральная машина. Даже бросила того симпатичного мужчину, стоило тебе недовольно на него взглянуть, а ведь она была молодой красивой женщиной. Все ради нас… похоронила свою жизнь, ради нас.

Я молчал, да и что я мог сказать, я задыхался от стыда, все ныло, нет, ревело во мне от адского ощущения. Белла знала, что режет меня этим без ножа, знала, что бьет по одному из самых больных мест, потому что, да, все это я помнил, ни на секунду не забывал. И скажу больше. Долгое время я думал, что отец был для меня стимулом к высоким результатам, но однажды я понял, что стимулом всегда являлась мама. Я всегда помнил, как она просыпалась на рассвете, чтобы успеть приготовить мне чертову кашу на завтрак, дабы обеспечить подобие спортивного питания. Еще до того, как мы проснемся, она убегала на работу и только к ночи, когда мы уже ложились спать, она возвращалась домой, но мы никогда не засыпали, пока хотя бы, не скажем ей "привет". Мы ужасно скучали по ней и она по нам тоже.

Мама была удивительной женщиной, не смотря на беспросветную нищету, усталость и невыносимый груз ответственности, она не была озлобленной. Приходя, она с улыбкой падала на мою кровать, в которую тут же залезали мои сестры, она обнимала нас, спрашивая, как прошел день. Помню, как мы тараторили наперебой, пытаясь завладеть ее вниманием, но она никого не обделяла, хотя мне, конечно, доставалось больше тепла, как самому младшему ребенку, да и просто потому что, я был мальчиком, как две капли воды, похожим на отца. Сестер это не обижало, они и сами были словно мои мамы, особенно Белла, Мари же всегда была строгой и скупой на ласку, пожалуй, она была более ответственной. Такая у нас была команда: я и мои девчонки. У нас не было совместных обедов по воскресениям или каких-то жестов в стиле «я держу тебя за руку». Нет, у нас были, только вот эти ночные посиделки на моей кровати, да редкие дни, когда мама брала выходной. Мы были замкнуты, немногословны, редко давали волю чувствам, но каждый из нас знал, что любим, и что у него есть крепкая семья. Именно мама, вкалывающая, как ломовая лошадь, чтобы обеспечить нас всем необходимым, мотивировала меня рвать связки на тренировках, чтобы ей больше никогда не приходилось работать. Мне хотелось сделать так, чтобы она была счастлива, хотелось восполнить ей годы недосыпания, усталости, слез и страха. Да, меня унижали на тренировках, и это тоже стимулировало, хотелось показать, что я не ущербный, что я лучше. Но при постоянном давлении человек все же ломается, и я бы сломался, но приходя домой, и видя, как мать засыпает над моей футболкой, которую я забыл сам постирать, я понимал, что не имею права сдаться, уже просто потому что не сдается мать.

Я не горел футболом, я просто заставил себя полюбить его, потому что, это был способ выползти из рабского болота, замыкающегося в кругу «дом — работа». И мне удалось вырваться. Когда я получил свои первые сто тысяч фунтов, я, в духе Элвиса Пресли, купил матери машину, а уже чуть позже дом. Как сейчас помню ее слезы радости. В тот момент я и сам разве что не рыдал, видя, как она счастлива.