Я давно не была у них. Поняла это, лишь когда увидела безмерную радость стариков. И у меня язык не повернулся сказать, что заехала я только по делу. Просидела там до позднего вечера. Развлекала студенческими байками, помогала по хозяйству, смотрела старые фотографии. Дожидалась возможности без помех обговорить с бабушкой свою проблему.

      Дедуля заснул около десяти. Мы не хотели его будить. Ушли на кухню. Пили кофе из тоненьких, китайского фарфора чашечек, каким-то чудом сохранившихся с дореволюционных времен. Говорили негромко. Надолго замолкали, если входили соседи по коммуналке. Ну, что это за разговор? И все же он помог. Решение было принято. Домой я поехала другим человеком.

      На следующий вечер, не желая оттягивать, после ужина сообщила маме свою новость.

      Случается, умудренные годами и нелегкими испытаниями люди иногда ошибаются. Или, может, бабушка плохо знала свою дочь? Скорее всего, последнее. Во всяком случае, поддержки мама мне не оказала. И женскую солидарность не проявила. Выслушала терпеливо, ни разу не перебив, не промолвив ни слова. По ее лицу нельзя было понять, как она отнеслась к тому, о чем я ей сообщила. Подумала, пожевала губами, собирая их в "куриную гузку". Мягко проговорила:

      - Сиди, пожалуйста, здесь. Никуда не уходи.

      И вышла. Я поняла, что мама меня предала, когда услышала из большой комнаты голоса: возмущенный - отца и оправдывающийся - мамин. Но делать нечего. Приходилось нести свой крест до конца. Сидела, смирно дожидаясь еще одного скандала. На кухню заглянул Никита.

      - Кать! Это правда?

      Ответить ему не успела. Сразу за Никитой вошел отец. Лицо его было усталым. Глаза смотрели холодно, отчужденно. Он не обратил никакого внимания на Никиту, прислонившегося к раковине, на маму, вставшую в дверях. Сел напротив меня. Начал без предисловия:

      - Значит, ты ждешь ребенка?

      Я кивнула. Думала, он сейчас кричать будет, ногами топать, оскорблять. Ничего подобного. Спокойно, ровно спросил:

      - От кого?

      Этого вопроса только и не хватало. Да отступать некуда. Ко всему, я устала бояться. Я больше никого и ничего не хотела бояться.

      - От Ивана.

      - От Ивана? - отец нахмурился, вспоминая. - Это от какого же? От Лукина, что ли?

      - Да.

      На кухне установилась мертвая тишина. Никита таращил глаза. Очевидно, не ждал от меня такого безрассудства. Мало того, что ребенок от Ивана, так еще и отцу прямо в этом созналась. Мама так и стояла в дверях, закрывая себе рот рукой. Я смотрела на ее побледневшее, подурневшее сразу лицо, на то, как она болезненно морщила лоб. И первый раз в жизни мне не было ее жаль, не было в душе никакой к ней любви, никаких дочерних чувств. Стоит рядом хорошо знакомая женщина, но не мама. Не моя мама.

      Отец кашлянул, и я перевела глаза на него. Он по-прежнему казался ненормально, непривычно спокойным.

      - Я предупреждал тебя, чтобы ты держалась от Ивана подальше?

      - Предупреждал или нет? - переспросил с нажимом, не дождавшись ответа.

      - Предупреждал.

      - Ты не послушалась. Посчитала себя умней всех. Теперь пеняй только на себя. Пойдешь на аборт.

      - Нет.

      Я сказала это очень спокойно. И очень уверенно. Решила сохранить ребенка. И никто не мог заставить меня изменить решение. Во всяком случае, не отец. Он, видимо, это понял. И понял - кричать, давить, требовать бесполезно. Пошел на крайнее средство:

      - Тогда уходи. Иди куда хочешь. К Ивану, на улицу - все равно. Мне ты больше не дочь.

      - Алеша! - ахнула мама.

      - Я не желаю ее видеть здесь. Любишь кататься, люби и саночки возить. И пусть теперь устраивает свою судьбу, как знает.

      Ни слова не говоря, я встала и пошла к себе. Собирать вещи. Если отец надеется, что я испугаюсь, передумаю, то он ошибается. Мама посторонилась, давая мне дорогу, но за мной не пошла. Бросилась к отцу.