Мы уже стояли над оврагом. За неширокой дорогой, по которой машины днем-то редко проезжали, начинались дома. Огни окон были разноцветными, загадочными немного. Я смотрела на смутно белеющие в темноте дома, на чужие окна, за которыми шла другая, не похожая на мою, наверное, более правильная и более счастливая жизнь. Смотрела и набиралась смелости.
Иван в очередной раз полез целоваться. Отстранила его рукой. Сделала шаг назад.
- А если у нас будет ребенок?
И получила моментальный ответ. Он не задумался ни на секунду. Лишь нахмурился немного.
- Не маленькая. Аборт сделаешь.
- Понятно, - коротко вздохнула я. Медленно добавила, - Да ты не волнуйся. Не будет у меня ребенка. Может, с кем-то другим и будет, но не с тобой. Прощай, Ванечка!
Скинула его пиджак прямо на землю. Быстрым шагом пошла через дорогу.
- Кать! Ты что? - растерянно крикнул он вдогонку. Подобрал пиджак и бросился за мной. Догнал уже на другой стороне, возле домов. Схватил за плечо, резко повернул к себе. Перевел дух.
- Ты что?
- Ничего, - нетерпеливо сбросила его руку со своего плеча.
- Да ты знаешь, что я с детства...
Перебила его, держась из последних сил, чтобы не разрыдаться:
- И я с детства. Только кончилась наша любовь, Иван Васильевич. Вот сейчас и кончилась. И больше не будет. Никогда.
Он еще ничего не понимал, оскорбленный моими словами.
- Пожалеешь, - процедил сквозь зубы.
- Не бойся. Плакать не буду. Ты не подарок к Новому году.
Иван сплюнул на асфальт. Закинул пиджак на плечо, повернулся и пошел прочь, громко насвистывая мелодию песни "А нам все равно".
Я стояла и смотрела, как он уходил. И ненавидела его, себя... Потом двинулась в другую сторону. Завернула за угол ближайшего дома и расплакалась. Слезы у меня появлялись крайне редко. По пальцам можно пересчитать. И почти всегда из-за Ивана. Но уж этот раз будет последним! Так я решила. И правда, больше никогда не позволяла себе так распускаться. Зато тогда наревелась! На всю оставшуюся жизнь. С трудом успокоилась и еще долго ходила по плохо освещенным дворам, загадывая на фонари: "Придет прощения просить - не придет, придет - не придет". Нечего было загадывать. И так знала, что не придет, что все кончено.
У нашего подъезда неожиданно натолкнулась на Никиту. Он сидел на лавочке и курил. Подозвал меня жестом. И от души обругал. Бог знает, который теперь час. Отец рвет и мечет, мать плачет. Он, Никита, обегал все кругом, пока не догадался заглянуть к Лидусе. Та наладила его в овраг. Но возле дороги он увидел меня с каким-то парнем. Мешать не стал. Решил подождать возле дома. И уже вон сколько ждет!
- Это не Иван, случаем, был?
- Иван, - буркнула я, чувствуя себя виноватой.
- То-то мне показалось, что он.
Потом более мирно, даже с явно различимым участием в голосе, Никита спросил:
- Ну, что? Помирились?
Я отрицательно покачала головой.
- Наоборот. Рассорились окончательно. Сволочь он, твой Иван.
И пошла домой. Никита отшвырнул сигарету. Догнал меня. Пока мы поднимались на свой этаж, пытался вразумить непутевую сестру. Объяснял, что Иван - хороший человек и вообще классный мужик. Просто у меня характер - дрянь. Не умею с людьми ладить. Вся в себе. Чистоплюйка.
С одной стороны Никита прав. И характер у меня - дрянь, и с людьми трудно схожусь, и вся в себе. А с другой стороны... Я не стала растолковывать брату, как мне хотелось ясной и светлой любви, чистых человеческих отношений. И честных. Молча слушала его упреки. Только у самой двери в квартиру огрызнулась:
- Он и с Горячевой гуляет, и со мной хочет. Не много ему?
Никита кинулся на защиту друга:
- Да он с Горячевой только для того, чтобы ты ревновала. Тебя иначе разве проймешь?
- Меня и этим теперь не проймешь, - зло фыркнула я и открыла дверь своим ключом. Никита продолжал бубнить глупости. Мне было не до них. На пороге прихожей стоял белый, как полотно отец. Губы его тряслись, глаза казались бешенными.
И сама не знаю, как выдержала тот ад, который начался со слов отца, говорившего сдавленным от гнева голосом:
- Где ты была?