— Твои кроссовки сегодня падут смертью храбрых, — заметила она, глядя, как он стоит посреди денника, пытаясь понять, с какой стороны подступиться к куче навоза.

— Это мои любимые кроссовки, — простонал Глеб.

— Были любимыми.

Он работал, и она удивлялась тому, как он это делал. Неумело, неловко, но старательно. Он не жаловался, хотя она видела, что ему тяжело. Только иногда бросал на неё взгляды, в которых читалось: «Ну что, довольна?»

И она, честно говоря, была довольна.

— Ева, тут это... — донёсся его голос из дальнего денника.

— Что?

— Тут... это... не может быть правдой, — он выглянул, и лицо его было бледным. — Там столько навоза, что это не может быть одной лошадью. Они сюда что, всей четвёркой ходят?

— Это Молния, — Ева не сдержала улыбки. — Он у нас крупный.

— Это не крупный, это гигантский! — Глеб вышел из денника, отряхивая руки. — Ева, это нереально. Там целая гора. Я видел такие только в горах. В Альпах. Когда летал на горнолыжный курорт.

— Летал, значит, — усмехнулась Ева. — А теперь пора приземляться. Иди работай.

Она завела его в стойло к Молнии. Тяжеловоз стоял, повернув голову, и смотрел на незнакомца с ленивым любопытством. В углу стойла, аккуратно, будто специально для гостя, лежала свежая куча.

— Неет, — протянул Глеб, отступая на шаг. — Я не стану. Меня тошнит. Теперь понимаю, почему все твои парни сбегали после конюшни.

— Сам хотел помочь! — Ева скрестила руки на груди.

— Ева, эта куча больше нас с тобой! — он показывал на неё, как на доказательство своей правоты. — Это вообще конь или монстр?

— Не обижай Молнию, — Ева подошла к тяжеловозу, потрепала его по холке. — Тебе его ещё мыть.

— Что? — голос Глеба сорвался.

— А ты как хотел? — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. — Сегодня у Молнии день банных процедур. Так что выбирай: сначала убираешь кучу, потом моешь коня, или наоборот?

Глеб смотрел на кучу, потом на Молнию, который смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался. Потом снова на кучу.

— Сначала конь, — сказал он, и голос его прозвучал как приговор.

— Ммм, — протянула Ева. — Кучу оставил на десерт.

— Пожалуйста, замолчи, — он закрыл глаза. — Меня сейчас точно стошнит.

Она весело засмеялась и отошла к стене, прислонилась плечом и приготовилась наблюдать. Глеб подошёл к Молнии, протянул руку, и тяжеловоз, который обычно был ласков со всеми, вдруг повёл ухом и отступил.

— Иди сюда, коняшка, — Глеб сделал шаг вперёд. — Я не кусаюсь.

Молния смотрел на него. В его глазах, кажется, читалось: «А я кусаюсь».

— Не бойся, — Глеб протянул руку, пытаясь дотронуться до морды. — Я хороший. Ева, он меня боится?

— Он не боится, — ответила Ева, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Он тебя проверяет.

— Проверяет?

— Лошади чувствуют неуверенность. Если ты её чувствуешь, они не подпустят.

— Я уверен, — сказал Глеб, делая ещё один шаг. — Я абсолютно уверен. Я... я когда-то даже ездил верхом. В детстве. На пони. В парке.

— Это не считается, — усмехнулась Ева.

Глеб сделал последний шаг, протянул руку и почти коснулся Молнии. Тяжеловоз стоял, не двигаясь. Ева видела, как он смотрит на Глеба — с ленивым интересом, как кот, который играет с мышью, но ещё не решил, хочет ли её есть.

— Молния, — сказал Глеб, и голос его был почти нежным. — Дружище, давай знакомиться. Я Глеб. Я твоей хозяйке... ну, в общем, я...

Молния сделал шаг вперёд. Глеб замер. Потом тяжеловоз, не торопясь, развернулся, и его задние ноги оказались прямо перед Глебом. Ева не успела крикнуть.

Копыто взметнулось, и Глеб, который стоял слишком близко, не успел увернуться. Удар пришёлся в плечо, он качнулся, потерял равновесие и, взмахнув руками, полетел назад — прямо в кучу, которую так старательно обходил.

— Твою мать! — раздался его крик, и он шлёпнулся в навоз с таким звуком, будто в болото бросили камень.

Ева замерла. Молния, довольный, отвернулся и принялся жевать сено.

Наступила тишина. Глеб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Вся его белая футболка была в тёмных пятнах, волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось что-то, что лучше было не рассматривать.

— Ну как там? Мягко? — предположила Ева, и её голос дрогнул.

— Это вообще не смешно!