Она была права. Она была права во всём. Он пришёл к ней, потому что ему нужны были деньги. Он предложил сделку, потому что ему нужна была девушка для родителей. Он сделал предложение, потому что не выдержал взгляда отца, который смотрел на Антона с гордостью, а на него — как на пустое место.

Он не думал о ней. Ни разу.

А она — она пришла в чёрном платье, говорила о нём так, будто он был человеком, защищала его перед братом, сказала, что он хороший. И всё это — ради сделки. Ради обещания, которое он даже не знал, сможет ли выполнить.

— Идиот, — сказал он себе в тишину. — Какой же ты идиот.

Он поднял голову, посмотрел на дорогу. Темнота, ни одной машины, только ветер шумит в придорожных кустах, да где-то вдалеке собирается гроза.

Он достал телефон. Набрал номер эвакуатора, сказал адрес. Потом откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался не думать о том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого.

«Нива» остановилась у ворот конного клуба. Ева вышла, поблагодарила водителя, и машина уехала, оставив её одну перед калиткой.

Дом спал. Окна были тёмными, только в конюшне горел тусклый ночник, и где-то внутри слышалось мягкое фырканье — Молния, наверное, почувствовал её и ждал яблоко.

Ева постояла у ворот, глядя на дом, на конюшню, на пруд, в котором жила щука, на беседку с гирляндой, которая сейчас, в темноте, казалась просто сплетением проводов. И чувствовала, как что-то внутри неё медленно остывает.

Она не жалела о том, что сказала. Каждое слово было правдой. Но почему-то на душе было не легче.

Она вошла в дом, тихо, чтобы не разбудить дедушку и Сёму, поднялась в свою мансарду. Сняла платье, повесила его на плечики — завтра нужно будет вернуть Асе. Смыла макияж, распустила волосы, которые всё ещё пахли духами Тины и табачным дымом из кабинета Смирновых.

Легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, на котором играл свет от уличных фонарей.

Она думала о Глебе. О том, как он стоял на обочине, когда она уезжала. О том, что сказал: «Ты не первая встречная». О том, как смотрел на неё в баре, когда она ела бургер. О том, как приехал за ней, потому что она не отвечала на звонки.

Она думала о том, что, возможно, он не такой, каким хочет казаться. Что, возможно, за всей этой наглостью и самоуверенностью скрывается кто-то, кто просто не знает, как быть другим. Как быть настоящим.

Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто хотела спать. Хотела забыть этот вечер, это платье, этот блеф, это предложение, которое она никогда не должна была принимать.

Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Растерянное. Уставшее. Почти живое.

— Идиот, — прошептала она в темноту. — Какой же ты идиот.

За окном сверкнула молния, и через секунду гром расколол небо пополам. Начался дождь. Крупный, летний, такой, который смывает всё — следы на дорогах, пыль с листьев, и, может быть, даже следы глупых решений, принятых в этом бесконечном, неправильном дне.

Ева свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку, и позволила себе то, что не позволяла уже очень давно. Она заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от усталости, от того, что этот день, начавшийся с надежды, закончился ничем. От того, что она снова поверила — на секунду, на мгновение — в то, что человек может быть другим. И снова ошиблась.

Глеб доехал до города на эвакуаторе, оставил машину в сервисе и шёл домой пешком, потому что денег на такси не осталось. В квартире было темно и тихо, и это было хорошо — он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел говорить. Не хотел думать.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сделал глоток и поставил бутылку обратно.

Не хотелось.

Он подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Огни, которые раньше казались ему россыпью бриллиантов, сегодня выглядели чужими, холодными, ненужными.

Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло её лицо. Растерянное, когда он опустился на колено. Испуганное, когда она сказала «да». И потом — разочарованное. Спокойное. Чужое.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит на неё, когда увидит снова. Но знал одно: он должен исправить то, что сделал. Не ради сделки. Не ради карты. Ради неё.