Потому что впервые в жизни ему было не всё равно, что о нём думает кто-то другой. И это было страшнее, чем любые обещания, которые он давал.

Глава 16

Ева проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Обычно она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть, а птицы только просыпались. Но сегодня она проспала. Или не проспала, а просто не могла заставить себя открыть глаза, потому что знала: стоит ей проснуться — и вчерашний вечер вернётся, со всеми его словами, взглядами, прикосновениями, которых не должно было быть.

Но солнце было настойчивым. Ева села на кровати, потянулась и заставила себя встать.

Ванная была маленькой, с тусклым светом и зеркалом, которое помнило ещё бабушку. Ева открыла кран, подставила лицо под холодную воду и долго стояла так, чувствуя, как капли стекают по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от вчерашних слёз. Потом выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени, но в целом — нормально. Она справится.

Она приняла душ, смывая с себя запах вчерашнего вечера — дорогие духи Тины, табачный дым из кабинета Смирновых, чужой дом, чужую жизнь. Вытерла волосы, расчесала их и завязала в высокий хвост, туго, чтобы не лезли в лицо. Надела леггинсы, белый лонгслив, а сверху — чёрный корсет на шнуровке, тот самый, в котором ей было удобно работать: он поддерживал спину, не сковывал движений и выглядел так, будто она знала, что делает.

Она подошла к телефону. На экране горело сообщение от Аси: «Ну как всё прошло?». Ева посмотрела на него, подумала, что ответить, и набрала короткое: «Потом всё расскажу, ладно?». Ася, к счастью, не переспросила. Только прислала сердечко.

Ева убрала телефон, вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.

На кухне завтракали дедушка и Сёма. На столе стояла тарелка с кашей, стакан молока, хлеб, масло. Всё как всегда. Сёма, увидев её, отложил ложку.

— Ева, садись с нами! — крикнул он. — Дедушка кашу сварил, с маслом!

— Я потом, — ответила Ева, проходя мимо. — Мне нужно к лошадям.

— Ты даже не позавтракала! — возмутился дедушка.

— Не хочется, — бросила она уже на пороге.

Она не хотела объяснять, что сегодня ей нужно было работать. Работать, чтобы не думать. Чтобы голова была занята чем-то другим, чтобы мышцы устали, чтобы вечером, упав в кровать, не осталось сил на воспоминания.

На улице было свежо. Ночной дождь смыл пыль, и трава блестела, и воздух пах тем особенным утренним запахом, который бывает только после грозы. Ева прошла к конюшне, открыла дверь, и знакомый запах сена и лошадей накрыл её с головой.

— Доброе утро, — сказала она, заходя в денник к Молнии.

Тяжеловоз стоял, положив голову на перегородку, и смотрел на неё влажными, умными глазами. Он будто знал, что сегодня ей нужно больше, чем обычно.

— Сегодня будем работать, — сказала Ева, надевая уздечку. — Ты со мной?

Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.

Она вывела всех лошадей на манеж. Зарю, Вьюгу, старого мерина Графа, который давно уже не работал, но сегодня был нужен, чтобы почувствовать себя нужным. И Молнию, конечно. Построила их, проверила снаряжение, и начала тренировку.

Сначала шаг. Потом рысь. Потом снова шаг. Лошади отвыкли от регулярных занятий, и Ева чувствовала это — как Заря путается в ногах, как Вьюга нервничает, как Граф тяжело дышит. Она не торопила. Давала команды спокойно, ровно, поправляла, повторяла, и постепенно движения становились плавнее, дыхание ровнее.

— Хорошо, — говорила она. — Хорошо, девочки. Ещё раз.

Она работала до полудня. Солнце поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти жарким. Ева сняла корсет, оставшись в одном лонгсливе, и продолжила. Дедушка несколько раз выходил из дома, смотрел на неё, но не мешал. Он знал: когда Ева в таком состоянии, лучше её не трогать.

К обеду она отпустила Графа и Вьюгу, оставив только Молнию и Зарю. Они повторяли повороты, остановки, те команды, которые когда-то знали наизусть, но забыли за время безделья. Ева чувствовала, как Молния под ней становится всё послушнее, как он ловит каждое её движение, как старается угодить. И от этого на душе становилось чуть легче.

— Ещё круг, — сказала она, и Молния, будто поняв, что ей нужно больше времени, чем обычно, послушно пошёл по кругу.