Где-то далеко, в конце коридора, пикнул кардиомонитор. Звук чужого сердца, которое ещё билось. Которое ещё боролось.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была только сухая, выжигающая изнутри боль, как будто кто-то вонзил ей в грудь раскалённую спицу. Она сидела, смотрела в пустоту, и глаза её были сухими, огромными, как у человека, который перестал верить. А потом что-то треснуло. Где-то глубоко, там, где она хранила надежду.

Первая слеза скатилась по щеке медленно, неуверенно, будто пробуя дорогу. За ней вторая, третья — и вот уже поток, горячий, солёный, неудержимый, хлынул из глаз, заливая лицо, стекая по шее, падая на джинсы, на плитку, на руки, которые она сжимала в кулаки.

Ева зарыдала, прикрывая рот ладонью. Так, как плачут дети, когда у них отнимают самое дорогое. Звук её рыданий отражался от стен, умножался, возвращался к ней искажённым эхом. Она плакала о дедушке, который лежал там, за дверью, подключённый к аппаратам, и врачи не знали, выживет ли он. Плакала о Сёме, который спал на жёстком стуле, поджав ноги, и которому она не могла объяснить, почему их мир рухнул. Плакала о лошадях, которых нужно было куда-то девать, о доме, который больше не был их домом, о земле, которую она любила каждым корнем каждой травинки.

И она плакала о нём. О Глебе. О том, как он смотрел на неё в последний раз — с такой болью, что она едва не бросилась к нему. О том, как он взял на себя вину, которой, возможно, не заслуживал. Она не знала правды. Не знала, что заставило его это сделать. Но знала одно: её сердце разбито. И склеить его не удастся уже никогда.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.