В больнице они прождали несколько часов. Сёма уснул на жёстком пластиковом стуле, поджав ноги, и Ева укрыла его своей курткой. Сама она не спала. Сидела, смотрела на дверь реанимации и ждала. Ждала, когда выйдет врач. Ждала, когда скажут, что всё будет хорошо. Ждала чуда.

Врач вышел под утро. Уставший, в мятом халате, с глазами, которые видели слишком много.

— Состояние тяжёлое, — сказал он. — Инфаркт. Мы сделали всё, что могли. Ближайшие сутки — решающие.

— Он выживет? — спросила Ева, и её голос был таким тихим, что врач едва расслышал.

— Будем надеяться, — ответил он и ушёл.

Ева вышла на улицу. Ночь была холодной, хотя на календаре стоял июль. Звёзды мерцали, и луна висела низко, почти касаясь крыш. Она стояла у ворот больницы, смотрела на эту ночь и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

А потом она увидела его.

Чёрный джип остановился у ворот, и из него вышел Глеб. Он был бледнее обычного, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, и его одежда была мятой, будто он не спал несколько ночей подряд.

Он увидел её. Остановился. Сделал шаг. Ещё один.

Ева не двинулась с места. Смотрела, как он приближается, и внутри неё поднималась волна — ярости, боли, обиды.

— Зачем ты приехал? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд.

— Узнал про дедушку, — ответил он, и его голос сорвался. — Ева, я... мне жаль.

— Тебе жаль? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что он отступил на шаг. — Тебе жаль? Ты обманул его, Глеб. Ты заставил его подписать бумаги, которые продали нашу землю. Ты сделал это. Ты!

Она замахнулась и ударила его по лицу. Со всей силы, как могла. Он даже не уклонился. Стоял, опустив голову, и по его щеке потекла кровь.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я ненавижу тебя и всю твою семью. Вы разрушили нашу жизнь. Вы отняли у нас дом. Вы...

Она не могла говорить. Слова застревали в горле, и она стояла перед ним, маленькая, сломленная, и плакала.

— Это был твой план с самого начала? — спросила она, и её голос дрожал. — Всё это — сделка, помолвка, любовь... это всё была ложь? Ты использовал меня, чтобы получить землю?

Глеб смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы, и он знал, что может сказать правду. Может рассказать про отца, про угрозы, про пожар, про то, что он пытался спасти всех, но всё пошло не так. Но он посмотрел в её глаза и понял, что правда не облегчит её боль. Правда сделает только хуже.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — Это был мой план.

Ева замерла. Она смотрела на него, и в её глазах угасала последняя надежда.

— Ты лжёшь, — прошептала она.

— Нет, — он покачал головой. — Это правда. Я не достоин тебя, Ева. Я никогда не был достоин. Прости.

Она медленно, как во сне, сняла с пальца кольцо. То самое, помолвочное, которое носила даже тогда, когда дедушка был рядом. То, которое стало символом их любви. И швырнула его ему в лицо.

— Я не хочу тебя больше видеть, — сказала она, и её голос был ровным, как стекло. — Ты — ошибка. Худшая ошибка, которую я совершила.

Она развернулась и пошла к больнице, оставляя его одного под звёздами. Он стоял, сжимая в кулаке кольцо, и смотрел, как она уходит. Её фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за дверью.

Он смотрел ей вслед, зная, что потерял её навсегда. И знал, что заслужил это.

---

Дверь больницы закрылась за ней с глухим, давящим звуком. Коридор был пуст. Длинный, выложенный бледно-зелёной плиткой, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели монотонно, раздражающе, как рой невидимых насекомых. Воздух пах карболкой, хлоркой и чем-то ещё — лекарствами, страхом, бессонницей. Ева сделала несколько шагов, и ноги её подкосились.

Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Плитка была ледяной даже сквозь джинсы, но она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку, каждую вену, каждое воспоминание.

Ева обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос. «Да. Это был мой план». Просто. Без запинки. Будто он ждал этого вопроса всю жизнь. Будто ему не терпелось выплюнуть эту правду, чтобы наконец освободиться от неё. Оставить её с ней — одну.