Сёма, кажется, не понял, но спорить не стал. Он навалил себе полную тарелку и принялся есть, не переставая болтать. Рассказывал о рыбалке, о щуке, которая теперь живёт в пруду, о том, что они с дедушкой починили лодку, и теперь можно будет плавать.

Глеб слушал, и ему было хорошо. Непривычно, странно, но хорошо.

— Глеб, — позвал Сёма, когда ужин подходил к концу.

— Что?

— А ты останешься? У нас в сарае место есть. Дедушка говорит, там можно спать. Я с тобой, если хочешь?

Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно качнула головой и стрельнула глазами так, что он всё понял.

— Я, наверное, поеду, — сказал он.

— Оставайся, — сказал дедушка, и в его голосе не было вопроса. — Темно уже, дорогу не видно. А утром поможешь ещё. У нас тут дел много.

— Я...

— Оставайся, — повторил дедушка, и Глеб понял, что спорить бесполезно.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо.

Он перевёл взгляд на Еву. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Не злость. Не обида. Что-то другое.

— Сарай вон там, — сказала она, кивая в сторону. — Полотенце я дала, одеяла там есть. Развлекайся.

— Спасибо, — сказал он, и она кивнула, не ответив.

---

Сарай оказался не таким страшным, как он думал. Пахло деревом и сеном, на полу лежали старые матрасы, накрытые чистыми простынями, а на стене висела керосиновая лампа. Сёма притащил одеяла, устроился рядом и, кажется, уснул в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Глеб лежал, смотрел в потолок, на котором играли тени от лампы, и думал. О том, как сегодняшний день перевернул всё, что он знал о себе. О том, как она смеялась. О том, как смотрела на него, когда лежала сверху. О том, как сказала: «Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ».

Он улыбнулся в темноте.

— Глеб, — раздался сонный голос Сёмы.

— Что?

— А ты правда друг Евы?

— Правда.

— А почему она на тебя злится?

Глеб помолчал.

— Потому что я сделал глупость, — сказал он. — Большую глупость.

— А ты исправишь?

— Постараюсь.

Сёма помолчал, потом сказал:

— У неё много друзей, но она никого из парней к себе близко не подпускает. Понимаешь? Никого. Ей нужен кто-то... свой.

— Свой, — повторил Глеб.

— Ну да. Кто будет рядом. Кто не бросит. Кто...

Сёма не договорил. Он уснул, уткнувшись носом в одеяло, и его дыхание стало ровным.

Глеб лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что сказал Сёма. «Ей нужен кто-то свой». И впервые за долгое время ему захотелось стать этим «своим». Не для сделки. Не для карты. Не для того, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит.

Просто так.

За окном запел соловей, и где-то в конюшне фыркнула лошадь, и этот мир, такой чужой ещё вчера, сегодня казался ему почти родным.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

Глава 17

Глеб лежал в темноте и смотрел в потолок. Сарай пах сеном и старой древесиной, рядом посапывал Сёма, и где-то за стеной, в конюшне, изредка всхрапывали лошади. Всё было тихо, спокойно, по-деревенски уютно. Но он не спал.

Он думал о Еве. О том, как она смеялась сегодня. О том, как смотрела на него. И о том, что она всё ещё зла. И имеет на это полное право.

Он вспомнил, как она смотрела на него вчера на дороге. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого. И понял, что не может это так оставить. Не может просто уехать утром, сделать вид, что ничего не случилось, и продолжить жить, как раньше. Он должен извиниться. По-настоящему. Не для того, чтобы вернуть сделку, не для того, чтобы получить карту, а просто потому, что она заслуживает правды.

Он вспомнил, как Сёма рассказывал за ужином о лодке, которую они с дедушкой починили, и об озере, которое светится по ночам, потому что в нём живёт русалка. Глеб тогда усмехнулся, но Сёма был так серьёзен, так убедителен, что он не стал спорить.

И теперь у него созрел план.

Он осторожно приподнялся, надел высохшую и постиранную футболку — белую, но уже не яркую, как утром, — и бесшумно выскользнул из сарая. Сёма даже не пошевелился, только перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне.

На улице было тихо. Луна висела над деревьями, заливая двор серебристым светом, и тени от веток ложились на землю, как кружево. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и пахло мятой и чем-то ещё, неуловимо сладким.