Рядом с ним шёл парень. Высокий, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято, солнечные очки, которые он, кажется, не собирался снимать в помещении. И походка — такая уверенная, расслабленная, будто он не в университетском коридоре, а у себя дома. Или на своей территории. Что, в общем-то, было одно и то же.

Глеб Смирнов.

Ева узнала его сразу. Его знал весь университет. Не потому, что он был отличником или звездой спорта. А потому, что он был сыном того самого Смирнова — бизнесмена, чьё имя мелькало в новостях так же часто, как реклама на билбордах. Потому что он приезжал на учёбу на машине, которая стоила больше, чем вся общага вместе взятая. Потому что появлялся на лекциях ровно два раза за семестр — на первой и последней — и всё равно сдавал сессии без пересдач.

Потому что он был из тех, для кого правила писала не университетская администрация, а папин кошелёк.

Ева смотрела, как профессор идёт рядом с Глебом, и не верила своим глазам. Андрей Сергеевич — тот самый, кто только что говорил ей о правилах, о беспечности, о том, что для бюджетниц сроки святы — сейчас лебезил перед этим парнем так, будто это он был профессором, а не наоборот. Он что-то говорил, улыбался, кивал, и в его позе не было и следа той непреклонности, с которой он отправил Еву на пересдачу.

Он торопливо открыл дверь аудитории — ту самую, которую только что так старательно закрыл — и пропустил Глеба вперёд.

Дверь закрылась за ними.

Ева стояла и смотрела на эту закрытую дверь. Чувство, которое поднялось в груди, нельзя было назвать обидой. Обида — это когда тебя несправедливо наказали, а ты смирился. Это было другое. Это была злость. Горячая, колючая, которая поднималась откуда-то из самого нутра и требовала выхода.

— Ева, не надо, — услышала она голос Аси. — Я знаю, что ты думаешь. Не надо.

— Ева…

— «Правила есть правила», да? — Она усмехнулась и её голубые глаза стали почти синими. — Для бюджетниц правила есть. А для Смирнова — семинар не такой важный, да?

— Ева, не надо, — повторила Ася, но в её голосе уже не было уверенности.

— Ну уж нет.

Ева расправила плечи. Подобрала сумку, которая сползла с плеча. И, не слушая подруги, которая что-то кричала ей вслед, решительно направилась к аудитории.

— Ева, пожалуйста! — Ася семенила за ней, пытаясь схватить за руку. — Не лезь! Ты только хуже сделаешь!

Но было поздно.

Ева толкнула дверь и вошла.

Аудитория встретила её полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие лучи майского солнца пробивались сквозь щели, освещая парты, стул преподавателя и две фигуры в центре.

Профессор сидел за столом, раскрыв журнал. Перед ним сидел Глеб. Он уже снял куртку, оставшись в чёрной футболке, и сейчас вальяжно расположился на стуле, закинув ногу на ногу. Солнечные очки по-прежнему были на нём, и Ева не видела его глаз, но была уверена — он улыбается. Эта наглая, расслабленная улыбка, от которой у неё всегда сводило скулы.

Глеб протягивал профессору зачётку. И Ева успела заметить, что между страниц аккуратно вложены купюры.

Она не видела, сколько именно. Но этого было достаточно.

— Извините, — сказала она громко, и её голос прозвучал в тишине аудитории как выстрел.

Профессор вздрогнул. Зачётка с купюрами скользнула в ящик стола быстрее, чем Ева успела моргнуть. Глеб повернул голову в её сторону. Очки чуть сползли по переносице, и на секунду она увидела его глаза — тёмные, насмешливые, с каким-то странным любопытством.

— Золотова? — Профессор привстал со стула. — Что вы делаете? Здесь идёт…

— Семинар? — перебила Ева. Она не повышала голос, но каждое слово было острым, как лезвие. — Для Смирнова? Или экзамен? Или, может быть, то и другое одновременно?

— Золотова, я вынужден попросить…

— А я вынуждена сказать, — она сделала шаг вперёд, и профессор непроизвольно отодвинулся, — что это несправедливо.

Она перевела взгляд на Глеба. Тот не двигался. Сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ней с таким видом, будто смотрел интересный спектакль.