— Ну и зря. — Он сунул руки в карманы джинсов. — Слушай, завтра у меня вечеринка. Приходи. С подругой, — кивнул он в сторону Аси, которая от удивления открыла рот. — Отдохнёшь, стресс снимешь. А то ты какая-то нервная.

— Я с тобой никуда не пойду, — ответила Ева. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже под угрозой исключения. Или смерти.

Она развернулась, и с её волос соскользнула шёлковая лента. Ева этого даже не заметила, взяла Асю под руку и пошла по коридору.

— Золотова! — крикнул он вдогонку.

Она не обернулась.

— Ты забыла ленту!

Она остановилась. Обернулась. Глеб стоял на том же месте, и в его руке была белая её шёлковая ленточка.

Он помахал ей в воздухе, и на его лице сияла улыбка — та самая, наглая, невыносимая, от которой хотелось то ли ударить его, то ли… не важно.

— Оставь себе, — сказала Ева. — Будет твоим белым флагом.

Она развернулась и пошла, увлекая Асю за собой. Спина прямая, плечи расправлены, шаг упругий.

— Ева, — шептала Ася, едва поспевая за ней, — ты с ума сошла? Это же Смирнов! Он мог бы…

— Что — мог бы? — Ева не сбавляла шага. — Купить меня? Переплатить?

— Нет, я не о том! Он пригласил нас на вечеринку! Это же… это же шанс!

— Шанс на что? Увидеть, как богатые мальчики тратят папины деньги? Спасибо, я это и в сериалах на Нетфликс могу посмотреть.

Они вышли на улицу. Майское солнце ударило в глаза, и Ева прищурилась. На ступенях университета сидели студенты, кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то фотографировался в мантиях.

Ева остановилась. Перевела дух.

— Ась, — сказала она тихо, — я выглядела полной дурой, да?

— Совсем немного, — честно ответила подруга. — Но ты лучшая в группе. А Смирнов… он просто мажор, который даже экзамен нормально не может купить. Зачем они вообще обратно в аудиторию попёрлись, не мог ему прямо на месте оценку поставить? — Она улыбнулась. — Но твой спор с профессором — это лучшее. Жаль я это не снимала. Ты стала бы звездой универа.

Ева посмотрела на подругу и звонко рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, снимая напряжение, которое копилось последний час.

— Боже, пожалуйста, только никому не рассказывай, — попросила Ева.

— Я всем расскажу. И ещё расскажу, что Смирнов с тобой флиртовал.

— А это неправда, — возразила Ева.

— Ну конечно, — согласилась Ася, — Пошли, — сказала она, беря подругу под руку. — Тебе нужно готовиться к завтрашней вечеринке.

— Ася!

— Ева, ну пожалуйста! Мы просто посмотрим! Он же пригласил! — она сделала жалобные глаза.

— Нет.

— Ну Ева!

— Хочешь иди одна.

— Хочу. Но с тобой хочу больше!

— Нет, я сказала.

Они пошли по улице, обсуждая всякую ерунду, и их голоса смешались с городским шумом, с птицами, с ветром, который нёс запах липы. И этот день внезапно стал гораздо лучше, чем был секунду назад.

Глава 3

Солнце клонилось к закату, и лучи его, пробиваясь сквозь кроны старых берёз, окрашивали конюшню в золотисто-медовый цвет. Было тепло, по-настоящему летнее тепло, когда воздух кажется густым и сладким, а время течёт медленно, словно нехотя. Где-то за забором стрекотали кузнечики, в дальнем деннике фыркала лошадь, а по крыше конюшни настойчиво барабанил дятел, словно отбивал какой-то свой, лесной ритм.

Ева стояла в проходе у денника с Молнией и размеренно, с той привычной плавностью, которая приходит только после тысяч повторений, проводила щёткой по глянцевой вороной спине. Тяжеловоз стоял смирно, лишь изредка поводя ухом и довольно вздыхая — процедура расчёсывания была его любимой. Ева работала неторопливо, наслаждаясь тишиной, теплом и тем редким ощущением покоя, которое находила только здесь, среди лошадей, сена и старого дерева, помнящего ещё её деда молодым.

На стоге сена, приткнувшись между двумя тюками, сидела Ася. Маленькая, почти кукольная, она казалась здесь, в конюшне, ярким пятном краски, занесённым ветром из совсем другого мира. Её рыжие волосы — непослушные, кудрявые, вечно выбивающиеся из любых причёсок — горели на солнце так, будто их подожгли изнутри. Большие зелёные глаза, яркие и живые, с любопытством следили за каждым движением Евы. Ася болтала ногами, обутыми в забавные розовые кроссовки, которые так нелепо смотрелись на фоне сена и старого дерева, что это казалось почти искусством.