«Атмосферу», — мысленно повторила Тина. Она умела создавать атмосферу. Этому её научили в актёрской школе, которую она так и не закончила. Улыбаться, быть приятной, не задавать лишних вопросов. Она может.

— Он идёт, — сказал Сергей, и его голос стал другим — спокойным, уверенным, как у охотника, который видит добычу.

Вячеслав Золотов вошёл в ресторан не так, как представляла себе Тина. Она ожидала увидеть сгорбленного старика, который вот-вот рассыплется, но перед ней стоял высокий, крепкий мужчина с седыми, но густыми волосами и глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь. Он был одет не в дорогой пиджак, а в потёртую ковбойскую куртку, которая добавляла ему шарма, и в его осанке чувствовалась та порода, которая не покупается за деньги.

— Вячеслав Николаевич, — Сергей поднялся, протянул руку. — Благодарю, что согласились на встречу.

— Я не соглашался, — спокойно сказал Золотов, но руки не пожал. — Вы сказали, что это важно. Я пришёл сказать то же, что говорил в прошлый раз. И в позапрошлый.

— Присядьте, — Сергей указал на стул. — Хотя бы выслушайте.

Золотов сел. Тина, чувствуя напряжение, натянула на лицо самую тёплую улыбку.

— Вячеслав Николаевич, я так много слышала о вашем клубе, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Говорят, у вас замечательные лошади.

— Были, — коротко ответил Золотов. — Сейчас их почти не осталось.

— Тем более, — Сергей перехватил инициативу, — тем более вам стоит подумать о предложении, которое я делаю. Участок у вас отличный. Идеальное место для моего проекта. Я даю хорошую цену. Вы сможете расплатиться с долгами, у вас останутся деньги...

— Деньги, — повторил Золотов, и в его голосе не было ни горечи, ни злости. Только усталость. — Вы думаете, дело в деньгах?

— Дело всегда в деньгах, — твёрдо сказал Сергей. — Вы держитесь за клуб, который приносит одни убытки. Сколько лошадей у вас осталось? Четыре? Пять? Вы едва сводите концы с концами. Я прекрасно знаю о задолженности по счетам и кредиту, который вы взяли на восстановление конного клуба после пожара. Соболезную вашей утрате. Потерять дочь и зятя в один день, это ужасно, но ваши внуки...

— Моих внуков это не касается, — голос Золотова стал жёстче. — И клуба это не касается.

— Вячеслав Николаевич, — Сергей подался вперёд, — я понимаю, это для вас не просто бизнес. Это память. Но память не накормит лошадей. Память не оплатит счета. Я предлагаю вам выход. Хороший выход.

— Продать землю, на которой стоит всё, что я построил? — Золотов усмехнулся. — Чтобы вы возвели там очередной стеклянный куб для богатых бездельников?

— Я строю архитектурные объекты, — сдержанно сказал Сергей. — Качественные, современные. Это не просто «стеклянные кубы», это...

— Мне всё равно, — перебил Золотов. Он поднялся, и Тина увидела, как дрожат его руки — не от страха, от возраста. — Я не продаю. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Земля не моя. Она

моей семьи.

И пока я жив, никто к ней не притронется.

— Но...

— До свидания, Сергей Петрович.

Золотов вышел так же прямо, как вошёл. Тина смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается неловкость. Сергей сидел, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Он придёт, — сказал он наконец. — Когда поймёт, что выбора нет.

— Серёжа, может, не надо? — тихо спросила Тина. — У него же внуки... И этот клуб — память о его семье.

— Тина, этот клуб — это пепелище,— он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько холода, что она замолчала на полуслове, — не лезь в то, что не понимаешь.

Она замолчала. Как всегда.

Дом встретил их тишиной. Обычно в это время в особняке пахло уборкой и цветами — домработница Люба всегда оставляла на столе в гостиной букет, а на кухне — горячий ужин. Сегодня в доме пахло гарью.

— Что за... — Сергей остановился в гостиной, и Тина, заглянув ему через плечо, ахнула.

Шторы. Те самые, тяжёлые, бархатные, которые она заказывала в Италии, висели чёрным обугленным лоскутом. Под ними — столик, залитый чем-то липким, с разбитыми бокалами и пеплом. Дальше — разбросанные по полу подушки, опрокинутое кресло, бутылки, окурки в хрустальной пепельнице, и какой-то чужой пиджак, перекинутый через спинку дивана.