— И я буду бороться, — сказала Ева, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую дедушка так ценил в ней. — Мы не отдадим клуб. Я обещаю.

Сёма, который всё это время сидел тише воды ниже травы, поднял голову.

— И я буду! — сказал он, и его голос звенел от решимости. — Я буду чистить денники, кормить лошадей, я всё буду делать! Мы не отдадим нашу землю!

Дедушка посмотрел на внуков, и что-то дрогнуло в его лице — что-то тёплое, живое, что Ева не видела уже много лет.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, бороться. А сейчас давайте ужинать, пока картошка не остыла.

Они доели ужин почти молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а каким-то спокойным, объединяющим. Кузьма убрал со стола, Сёма пошёл мыть посуду (по собственному желанию, что случалось редко), а Ева вышла на крыльцо.

Вечер был тёплым, по-настоящему летним. Небо над головой уже потемнело, но не до черноты — в нём ещё оставалась синева, густая, бархатистая, в которой одна за другой загорались первые звёзды. Пахло сеном, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, ночными цветами, которые бабушка когда-то посадила у крыльца.

Ева стояла, опершись на перила, и смотрела в темноту. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Смирнов. Глеб Смирнов. Вчерашний пожар. Его лицо, когда он узнал её. Его голос, когда он сказал: «Золотова?» Не насмешливо, не презрительно. Удивлённо. И… взволнованно? Или ей только показалось?

Она вспомнила, как он искал её в толпе. Как его взгляд метался по залу, по лицам, пока не нашёл её. И он помог ей выбраться.

— Глупости, — сказала она себе вслух. — Он просто не хотел, чтобы кто-то сгорел в его доме. Обычное человеческое беспокойство.

Но в груди всё равно было тесно. Не от страха, не от усталости. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.

Она сошла с крыльца и пошла к конюшне. Ноги сами привели её туда, где было темно, пахло сеном и лошадьми, где можно было побыть одной.

В конюшне горел тусклый ночник. Лошади спали стоя, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Молния открыл один глаз, когда Ева подошла, и снова закрыл, признав в ней свою.

— Я сейчас, — тихо сказала она, проходя в дальний денник, где висело старое седло.

Через пять минут она уже вела Молнию под уздцы к выходу. Тяжеловоз шёл неспешно, с достоинством, как будто знал, что ночные прогулки — это особый ритуал, который не терпит суеты.

— Ну что, красавчик, — прошептала Ева, когда они вышли на поле за конюшней, — покатаемся?

Молния фыркнул, и Ева восприняла это как согласие.

Она вскочила в седло легко, без стремян — привычка с детства, когда дедушка учил её: «Настоящий наездник не зависит от железа». Молния под её тяжестью только вздохнул, расправил плечи и пошёл шагом, неторопливо, будто прогуливался.

Поле было огромным. Оно уходило к лесу, который чернел на горизонте, сливаясь с тёмным небом. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали землю мягким, серебристым светом. Ева ехала, и Молния шёл ровно, мерно покачивая её в такт своим шагам.

— Ты знаешь, Молния, — сказала она, наклоняясь к лошадиной гриве, — я сегодня чуть не подвела дедушку. Предложила продать клуб. Глупая, да?

Молния мотнул головой, словно соглашаясь.

— Но я не подведу, — твёрдо сказала Ева. — Мы выстоим. Я сдам этот экзамен, найду ещё одну работу, если придётся, и буду помогать. Мы не отдадим клуб. Никому. Даже если этот Смирнов…

Она замолчала. В голове снова всплыл Глеб. Его наглая улыбка, его тёмные глаза, его голос: «Теперь мы идём на пересдачу вместе».

— Идиот, — сказала она вслух, и в этом слове было столько всего, что она не стала разбираться.

Молния ускорил шаг, будто чувствуя её настроение. Ева дала ему повод, и тяжёловоз перешёл на рысь, потом на лёгкий галоп. Ветер ударил в лицо, волосы разметались по плечам, и на секунду Ева почувствовала себя свободной. Свободной от всего: от долгов, от учёбы, от тревог, от этого дурацкого чувства, которое она не могла объяснить.

Они скакали по полю, и звёзды кружились над головой, и земля уходила из-под копыт, и Ева закрыла глаза, позволяя ветру унести всё лишнее.

Когда они вернулись к конюшне, луна уже поднялась над лесом — большая, круглая, золотистая. Ева спешилась, обняла Молнию за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.