Он хотел поцеловать её. Хотел прижать к себе, сказать, что он вернётся завтра, что он будет рядом, что она — его. Но дедушка стоял в дверях, и Влад ждал в машине, и он не мог.

— Завтра увидимся, — сказал он тихо, и она кивнула.

— Хорошо.

Он развернулся и пошёл к джипу.

---

В машине было темно и тихо. Глеб завёл двигатель, и фары выхватили из темноты дорогу. Влад сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно.

— Слушай, — сказал Глеб, когда они выехали на трассу. — Я не верю в твой искренний порыв помочь Золотовым.

— Это твоё право, — Влад не обернулся.

— И если ты решил подкатить к Еве, — голос Глеба стал тише, опаснее, — тебе конец.

Влад повернул голову, посмотрел на него. В его глазах, голубых, как у Евы, но с каким-то другим оттенком, не было страха. Только спокойствие.

— Не в моих принципах ухаживать за несвободными девушками, — сказал он. — И вообще, я не ради Евы приехал.

— А ради кого?

— Ради её деда, — честно ответил Влад.

— Странные у тебя предпочтения, — саркастично бросил Глеб, — Но я не осуждаю.

Влад усмехнулся.

— Вячеслав Золотов — моя легенда. Когда я был маленьким, я видел его выступление. Он объезжал жеребца, которого никто не мог объездить. И он сделал это. С тех пор я решил, что буду работать с лошадьми. И когда я узнал, что его клуб в беде... я просто не мог остаться в стороне.

Глеб молчал. Он смотрел на дорогу, на огни встречных машин, и думал о том, что мир, оказывается, больше, чем он думал. Что у людей есть истории, о которых он не знает. Что Влад, этот лошадиный качок, который бесил его своим совершенством, на самом деле просто хотел помочь.

— Будем считать, что я поверил, — сказал он наконец. — Но я тебя предупредил.

— Учту, — Влад усмехнулся и снова отвернулся к окну.

Они ехали молча. Где-то за полем вставала луна, огромная, жёлтая, похожая на фонарь, и звёзды загорались одна за другой, будто кто-то зажигал их специально, чтобы осветить эту дорогу, эту ночь, эту странное приятельство, о котором он даже не думал.

Глеб думал о том, что сегодня он прошёл три собеседования, и ни одно не увенчалось успехом. Что его жизнь, которую он привык считать нормальной, на самом деле была карточным домиком, который рухнул от одного дуновения ветра. Что он остался без денег, без работы, без уверенности в завтрашнем дне. Но у него была она. И, наверное, это было главное.

Он сжал руль, выдохнул и поехал дальше, в ночь, в город, в новую жизнь, которая пугала его и манила одновременно.

Глава 33

Сарай, который когда-то был просто хранилищем для старой упряжи и вышедших из строя седел, за последние дни превратился в штаб по подготовке к ярмарке. Здесь пахло деревом, сеном и чем-то ещё — тем особенным запахом творчества, когда краски, бумага и вдохновение смешиваются в единый, ни на что не похожий аромат. Стены были увешаны ватманами с яркими надписями, на полу валялись фломастеры, кисточки и баночки с краской, а в центре, на старом пёстром пледе, расстеленном прямо поверх соломы, сидели Ева и Ася.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в деревянных стенах, ложился на их лица золотыми полосами, и пылинки танцевали в этих лучах, как маленькие звёзды, сошедшие с небес. Рядом с ними, на потертой деревянной скамье, стоял большой букет ромашек — свежих, только что сорванных, с ещё влажными стеблями. Глеб принёс их сегодня утром, когда приехал на метро, потому что денег на такси уже не было. Он подарил ей их и сразу упал на стог сена, потому что всё тело болело.

Ася отложила фломастер, которым раскрашивала очередной ватман — на этот раз с надписью «Свежие овощи от фермера Иванова», — и посмотрела на Глеба. Он лежал на высоком тюке жёсткого сена, прямо в солнечных очках, на животе, и его рука обессиленно свисала в воздухе, будто он был марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Он лежит так минут сорок, — сказала Ася, понижая голос до шёпота. — Как думаешь, живой?

Ева, не поднимая головы, запустила в Глеба карандашом. Тот попал ему в плечо. Глеб крякнул — глухо, недовольно, но даже не пошевелился.

— Вроде да, — ответила Ева, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.