Как я не замечал? Как ЭТО можно не заметить? Она же… в меня влюблена. Правда влюблена. По-настоящему. И сейчас совсем не пытается это спрятать. Но даже если бы пыталась — невозможно такое спрятать.

Я и не думал, что такое бывает. Что любовь случается без истинной связи… Но Ева совершенно точно не моя истинная. Хотя я и путал её запах, хотя меня и как-то странно тянет к ней. И она меня любит! Но что ещё более невероятно — я её тоже люблю. Очень. Только сказать ей это снова не могу решиться. Не знаю, что там ей сейчас мерещится, но явно не продолжение нашего последнего вечера в моём доме и того, как я её бросил пару часов назад тут одну… Я решился признаться ей, пока думал, что она умерла, а теперь… Как я ей это скажу? Стыдно. После всего.

Меньше всего сейчас меня интересует то, почему она так поступила со мной. И была ли на самом деле шпионкой. Больше — что мои к ней чувства взаимны! Ей хочется быть со мной. Ведь хочется? Иначе не носила бы на себе мою фотографию…

Перевожу взгляд на кулон снова и вижу рядом со своим фото изображение красивой женщины. Касаюсь его пальцем, разглаживая.

— Мама, — тепло поясняет Ева. Я было собирался вежливо улыбнуться, но тут она добавила: — Может, я её тут тоже встречу, как думаешь?

— Встретишь? — не понимаю.

— Ну да. Она тоже умерла. Как я.

Мне становится как-то совсем нехорошо. Я не спрашивал никогда её о её семье просто. Только о планах её отца. Но не знал ровным счётом ничего об их отношениях. И не могу вспомнить, говорил ли мне кто-то, что у Евы нет мамы.

— Ты какой-то бледный… Ты же не умер, Эмир? — вдруг становится обеспокоенной она.

Качаю головой, хотя не уверен. Ощущение, что да — я уже где-то в каком-то другом мире совсем. Всё это странно. И непонятно.

— Хорошо, — укладывает она голову мне на плечо и легонько водит по нему носом. — А классно я папу провела? — вдруг будто хвастается.

— Провела?

— Ну ты не понял разве, Эмир? С Эмином! Чтобы вы меня вернули. Знаешь, как он злился! Ужасно. Правда, придумал другой план. Но Атаман мне рассказал, что получилось в итоге. Он сейчас такой злющий, — улыбнулась она. — Даже меня сюда сослал в наказание. Раз я не захотела жить по его правилам и помогать забрать вашу стаю. А теперь я сама по себе умерла, вас с Эмином он не обвинит. Хорошо я придумала, правда?

В моей груди что-то ёкает. Она так гордится собой. И смотрит так… ждёт, чтобы я тоже похвалил. А у меня в желудке холодно становится. И осознание бьёт по голове. Теперь я вижу её другими глазами — молоденькая девочка играла свою игру, чтобы не умереть в моей стае, чтобы я её вернул, чтобы меня спасти… потому что любит… А я… мудак… Но говорит она мне это, потому что не верит, что в жизни я мог бы вот так сидеть с ней, говорить, обнимать… Думает, это возможно только после смерти?

— Я тебя так люблю, Эмир, — шепчет она, утыкаясь лицом в мою футболку, загоняя под рёбра острие открывшейся правды. И всё что могу — только сильнее её к себе прижать. Но вдруг она приподнимает голову и подозрительно прищуривается:

— А почему я голая? Это ты меня раздел?

Вот мы и переходим к главному…

Но пока я лишь мотнул головой, отрицая её предположение, и пытаясь найти в себе силы для того, чтобы озвучить ей важную информацию.

— А кто же тогда? Ты разрешил кому-то меня раздевать?

— Нет, я не разрешал…

— Я сама разделась, да? Мы, что, собирались… — она краснеет и вдруг хмурится. — А где это мы? Я думала, мы будем дома. Там хорошо и уютно. Но это, наверное, потому что ты там. А с тобой хоть где хорошо. А тебе со мной?

Непривычно слышать от неё такие вопросы. Она всегда выглядела так, словно ей не очень важны мои к ней чувства — при чём, чаще негативные, будто игнорировала мою грубость и пренебрежение (сейчас даже вспомнить стыдно до ужаса), не надеясь даже ни на что хорошее. А теперь прямо ждёт подтверждения. Ни за что бы не поверил, что Ева может быть вот такой, если бы сам не увидел, — такой доверчиво-открытой, мягкой, ожидающей признаний и ласки. Сама как ласковая самочка трётся об меня всё время, хотя, очевидно, ей непросто двигаться. Но она уже всего меня обнюхала, всего погладила.

— И мне… да… — так не хочется говорить ей правду, потому что наверняка она снова наденет свою привычную маску. Но не притворяться же вечно тоже.