— Ты... ты действительно моя Императрица, — прошептал он, и в его голосе звучала религиозная преданность. — Боги были слепы, но они подарили мне тебя во второй раз. Я больше никогда не заставлю тебя плакать. Я клянусь своей душой, Го Шуан, этот мир будет лежать у твоих ног, и ни одна тень не посмеет омрачить твой путь.

Мы стояли на террасе Павильона Запертой Весны, обнявшись, в белых траурных одеждах, и смотрели, как над Запретным городом поднимается солнце.

Его лучи пробили серую пелену облаков, окрасив черный дым пожара в багровые и золотые тона. Это был не закат старой династии. Это был восход новой.

В этот момент я поняла, что моя золотая клетка исчезла навсегда. Прутья растворились, расплавились в огне его абсолютной любви и моей собственной темной трансформации. Клеткой стала вся Империя, а ключом от неё была я.

Я не стала сбегать от монстра. Я стала его единственным божеством, направляющим его разрушительную мощь. И, глядя на горящий дворец тех, кто хотел нас уничтожить, я не чувствовала ни капли раскаяния. Только ледяное, пьянящее чувство абсолютной власти и покоя в руках моего Тирана.

Глава 32

Глава 32

POV Го Шуан

Траур по усопшему Императору был коротким и лишенным искренних слез. Запретный город, словно огромный, дряхлый зверь, сбросил старую шкуру, чтобы подчиниться новому, куда более свирепому и молодому вожаку.

Переход власти свершился с пугающей гладкостью. Мой отец, Великий Чэнсян Го, превзошел самого себя, убедив Совет Шести Ведомств в непреложности последней воли Сына Неба. Никто не осмелился задавать вопросы. Тени Цзян Чэня, теперь открыто облаченные в золотые доспехи Императорской гвардии, стояли за спиной каждого министра, служа молчаливым напоминанием о том, что эпоха интриг закончилась и наступила эпоха абсолютного повиновения.

В день, когда благоприятные знамения сошлись, Чжао Хэнъюй официально взошел на Трон Дракона. А я, Го Шуан, дочь чиновника, ставшая пленницей в золотой клетке, поднялась по мраморным ступеням Зала Высшей Гармонии, чтобы принять печать Императрицы.

Церемония была грандиозной, но всё это время я чувствовала лишь тяжесть его взгляда, прожигающего тяжелую завесу из жемчужных нитей на моей короне с фениксами. Для мужчины не существовало тысяч склоненных спин и ревущих труб, для него существовала только я, стоящая рядом с ним на вершине этого мира.

Но истинное испытание ждало нас не в тронном зале, а вечером, когда процессия из сотен евнухов и дворцовых служанок проводила нас к дверям Внутреннего Двора.

Мы переезжали в главные покои.

Павильон Запертой Весны, ставший нашим коконом, остался позади. Перед нами возвышался Дворец Земного Спокойствия — традиционная резиденция Императриц, тот самый дворец, который в иллюзорной, прошлой жизни стал моей ледяной гробницей и местом, где раскололся рассудок Хэнъюя.

Когда наши паланкины опустились у резных ворот, я заметила, как фигура Хэнъюя напряглась. Он вышел первым, облаченный в тяжелые черные шелка с золотой вышивкой девятипалых драконов, и подал мне руку.

Его пальцы, обычно обжигающе горячие, сейчас были холоднее нефрита.

Я оперлась на его ладонь, выходя из паланкина. Мое парадное платье, расшитое пятью фениксами, шуршало по каменным плитам. Мы стояли перед высокими дверями из красного дерева, и я физически ощущала, как темная, удушливая волна паники поднимается со дна его души.

Для всего мира он был непобедимым Владыкой, но стоя перед этими дверьми, он снова становился тем обезумевшим от горя мужем, который кричал, захлебываясь слезами, у моего смертного одра.

— Ваше Величество, — робко подал голос старший евнух, низко кланяясь. — Покои готовы. Мы заменили всё...

— Пошли вон, — голос Хэнъюя был едва слышен, но в нем прозвучала такая хтоническая угроза, что евнухи и служанки бросились врассыпную, не смея даже поднять головы.

Двор опустел и мы остались одни перед закрытыми дверями.

Хэнъюй стоял неподвижно, его грудь тяжело вздымалась. Я знала, что он видит сейчас. Он видел не золотую черепицу и не красные колонны. Он видел снег и кровь на белом шелке, и слышал мой предсмертный хрип.

Я не стала ждать, пока призраки прошлого утащат его во тьму.