— Не знаю, госпожа. Мне кажется, я слишком давно живу так, что уже не вижу разницы.

Эта простая фраза почему-то показалась ей особенно горькой.

— Это очень одиноко, — сказала она.

— Возможно, — ответил он. — Но человек ко всему привыкает.

— Нет, — вдруг возразила Рогнеда, вытирая щёки. — Не ко всему. Некоторые вещи так и остаются раной. Просто учишься носить её молча.

На этот раз Ивар не спорил.

Они снова замолчали. Но теперь это молчание уже не было таким мучительно чужим. В нём появилась странная хрупкая связь — не между любимыми, не между старыми знакомыми, а между двумя людьми, которые по-разному знают, что такое потеря.

Где-то далеко пробили часы.

Рогнеда вздрогнула и, словно очнувшись, выпрямилась.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Ивар сразу отступил на шаг, освобождая проход.

— Конечно.

Она сделала несколько шагов к лестнице, потом остановилась.

— Ивар.

— Да, госпожа?

Она обернулась. Лунный свет лежал у его ног, как бледная дорожка.

— Спасибо, что не стали делать вид, будто понимаете, когда это не так.

Он чуть склонил голову.

— Иногда это лучшее, что можно дать человеку.

Рогнеда смотрела на него ещё мгновение. Как хотелось ей, чтобы сейчас в его глазах что-то вспыхнуло — узнавание, память, хоть тень прежнего тепла. Но в них была только сдержанная внимательность и спокойствие воина.

Не Артём.

Просто Ивар.

И, наверное, именно это ей и нужно было наконец принять.

Она медленно кивнула, повернулась и стала спускаться по винтовой лестнице вниз. Каменные ступени расплывались перед глазами, но теперь она уже не плакала. Боль не исчезла, просто стала ровнее, тише — как если бы кто-то осторожно перевязал рану, не обещая исцеления.

А наверху, в пустой голубиной башне, Ивар ещё долго стоял у окна, глядя ей вслед и пытаясь понять, почему её слёзы почему-то отозвались в нём смутной, необъяснимой тоской, будто он тоже потерял нечто важное — только никак не может вспомнить, что именно.

* * *

Ивар ещё некоторое время стоял в голубиной башне, глядя в темноту за узким окном, где над стенами замка бледнела луна. После ухода Рогнеды в башне осталось странное, тяжёлое ощущение — не только от её слёз, но и от того, как сильно они его задели.

Он уже собирался уйти, когда вдруг почувствовал это почти кожей: за ним кто-то наблюдал.

Не звук — скорее знакомое, острое чувство чужого присутствия, которому его научили не наставники, а годы службы. Ивар резко обернулся, всматриваясь в пролёт винтовой лестницы. Там было темно. Слишком темно для пустоты.

Он шагнул к выходу, бесшумно, быстро, рука сама легла на рукоять меча. Спустился на один виток лестницы, потом ещё на один, оглядел узкий коридор под башней, ниши в стенах, проход к галерее.

Никого.

Только догорающий факел у арки и лёгкий сквозняк.

И всё же ощущение не уходило. Кто-то был здесь. Возможно, успел услышать достаточно. Возможно, увидел лишь госпожу Рогнеду, спускавшуюся по лестнице с заплаканным лицом. Во дворце и меньшего хватало, чтобы к утру родился слух.

Ивар медленно убрал руку с меча.

Это ему не нравилось.

Он не должен был оставаться с ней так долго. Не должен был позволять разговору выйти за пределы обычной вежливости. Не должен был вообще замечать в её голосе боль, а в её взгляде — ту страшную, тихую тоску, которая почему-то отзывалась в нём самом.

Но что сделано, то сделано.

Он шёл по ночному коридору, думая о Рогнеде. Ему и впрямь было её жаль. Это было неприятное, опасное чувство — не для войны, не для службы. Жалость делает руку медленнее, взгляд мягче, а решения — уязвимее. Ивар не любил в себе подобного.

Тем более теперь, когда положение госпожи и без того было тонким, как стекло.

Король Ричард уже принял решение, пусть ещё не объявил его вслух всему двору: он собирался взять Рогнеду в жёны. Во дворце такие вещи не удерживаются в тайне надолго. Неофициальные разговоры, задержавшиеся взгляды, изменившийся тон советников, внезапно оживившиеся швеи и ювелиры — этого было достаточно, чтобы самые умные всё поняли.

Для короля это был сильный ход.

Брак с Рогнедой укреплял его власть, связывал трон с силой феникса, не позволяя ни одному из вельмож даже мечтать о том, что девушку можно будет использовать отдельно от короны. Но там, где для Ричарда это было решением, для других это становилось угрозой.