Отец подошёл ближе к столу. Его пальцы легли на край фолианта, и переплёт тихо скрипнул.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он тише, но от этого только страшнее.

— Я… хотела просто пройтись, — сказала я, и тут же почувствовала, насколько жалко это звучит на фоне его «врагов и политики». — Я устала быть… прятанной.

— Это не «прятанье», — отрезал он. — Это безопасность. Твоя жизнь — это не только твоя жизнь.

Я вздрогнула. В голове всплыл голос Ричарда: «вас не должны знать в лицо». Слова отца легли на него, как второй слой цепей.

— Вы оба говорите так, будто я вещь, — вырвалось у меня. — Будто меня можно поставить в комнату и охранять, а потом, когда понадобится, вынести, как оружие.

Отец посмотрел на меня долго, тяжело. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль, но он не позволил ей задержаться.

— Ты не вещь. Именно поэтому я и злюсь, — сказал он. — Потому что ты ведёшь себя так, будто тебя нельзя потерять.

Слова ударили точно в то место, которое я прятала глубже всего.

Потерять.

На секунду библиотека исчезла. Вместо неё — белый свет больничного коридора из другой жизни. Запах антисептика, металл перил под ладонью, телефон в руке, который я сжимала так сильно, что пальцы сводило судорогой. И голос — сухой, чужой, выученный:

«Мы сделали всё, что могли».

Артём.

Мой Артём лежал тогда неподвижно, и я никак не могла принять, что его улыбка — та самая, тёплая, привычная — больше не появится. Я помнила, как думала, что если просто очень сильно захотеть, если изо всех сил… он откроет глаза. Что мир обязан дать мне шанс. Но мир не дал.

Я моргнула, возвращаясь в библиотеку. Глаза защипало. Я опустила взгляд на страницы фолианта, но буквы расплывались.

— Я уже теряла, — тихо сказала я, почти себе. — Вы не понимаете… я уже знаю, как это — когда ты даже не успеваешь попрощаться.

Отец нахмурился.

— О чём ты?

Я не могла объяснить ему «прошлую жизнь» так, чтобы это прозвучало нормально. В этом мире мои слова выглядели бы бредом. Но внутри меня эта память была реальнее каменных стен.

— О человеке, которого я любила, — выдохнула я. — Он погиб. И после этого… мне сложно жить так, будто каждый шаг — под охраной, будто каждый вдох нужно согласовывать. Потому что тогда кажется, что если я буду осторожной, если всё сделаю правильно, то никто больше не умрёт. Но это ведь тоже иллюзия.

Отец медленно сел на край стола напротив, как будто неожиданно почувствовал усталость.

— Рогнеда, — сказал он уже иначе. Не мягко, но человечески. — Осторожность не даёт бессмертия. Она даёт шанс. Единственный. И я не собираюсь отнимать у тебя этот шанс из-за прогулки и сладостей.

Я сжала руки, ощущая на пальцах остаточное тепло от упражнения Алонсо.

— Я не хотела никого подставлять, — прошептала я. — И Бёварда тоже. Просто… там, в городе, я на несколько часов перестала быть фениксом. Перестала быть «силой». Я снова стала собой.

— Станешь собой полностью, когда научишься.

* * *

Вечер опустился на замок мягким покрывалом — внутри крепостных стен становилось прохладно, трава темнела от росы, и последние солнечные лучи запутывались в зубцах башен. Рогнеда шла неторопливо по внутреннему двору, где казалось, время останавливается: только звонкие шаги вперемешку с птичьей трелью подчинялись своему особому ритму.

Она набрела на старый дуб у дальней стены, чьё высохшее кронированное тело словно цеплялось за остатки величия. Серые, потрескавшиеся ветви тянулись к небу костяными пальцами. Под корнями не росла трава — там была только сухая земля и немного мха, уцелевшего после долгой жары, бурых шрамов после молний и морозов.

Рогнеда остановилась, положила ладонь на шершавую кору и отозвалась едва слышным шёпотом, будто надеялась, что дерево её услышит. Она не заметила, как к ней подошёл Алонсо — из тени, как всегда, бесшумно и спокойно.

— Немногие задерживаются здесь, — заметил маг, заглянув на неё искоса. — Говорят, дерево погибло ещё при правлении отца короля. Мы пробовали самые разные способы: воду, заклинания, свет — но дуб остался тенью самого себя.

Он помедлил, затем с интересом взглянул на Рогнеду.