— Как печально, Фёдор Алексеевич, — произнёс монарх без тени грусти в голосе, в уголках рта пряталась улыбка. — Но, если у Михаила такой высокий предел, значит его мать тоже была высокородной?

— Да, Ваше Величество, — кивнул Пожарский. — это была дочь Марии Павловны Ольденбургской, изгнанной герцогини из Германского царства, которую приютил мой отец.

— А вы не исключаете варианта, что это ваша сестра, Фёдор Алексеевич? — с лёгкой ухмылкой спросил Иннокентий двенадцатый, вызвав тем самым уже более громкие смешки у собравшейся аудитории, которая охотно впитывала новый повод для сплетен.

Мне эти смешки, если честно, были по барабану, я теперь мысленно распутывал клубок. Дед Филипп говорил, что его изгнали, из замка, когда он от имени Алексея Петровича Пожарского преподнёс цветы некоей герцогине, на которую тот слюни пускал. Так может и правда я не только сын князя, но ещё и внук его отца? Вот вы тут понаплели! Неужели такой большой дефицит симпатичных женских особей, что вам свою неуёмную энергию девать больше некуда? Или может эта герцогиня Ольденбургская или как её там была такая писаная красавица, что невозможно устоять? Может её за это и из Германского царства изгнали? Так-так, очень интересно, продолжайте, только помедленнее, я записываю.

— Этого не может быть, Ваше Величество, — покачал головой Пожарский. — Герцогиня на момент прибытия в наше княжество уже была беременна, да и отец, насколько я знаю, не поддался искушению её чар, лишь обеспечил безопасное укрытие.

— Ну, этого вы в точности знать не можете, Фёдор Алексеевич, — усмехнулся монарх. — Возможно история об этом умалчивает, но, в принципе, не суть важно. Раз мы разобрались с происхождением Михаила, давайте убедимся, что у него действительно такой высокий предел, как вы говорите. Принесите алтарь.

Принесите чего? Я считал, что они магическим алтарём называют тот огромный светящийся кристалл в святилище, но он же стоит на массивном постаменте, как это можно принести?

Тем временем откуда-то из-за трона вышли четыре носильщика, которые, тужась и кряхтя, несли оборудованную четырьмя ручками тумбу. На ней возвышалась уменьшенная копия того, что я видел в родовом святилище Пожарских и которого касался во время обряда инициации. Тумбу поставили прямо перед нами у подножия трона на первую ступеньку.

Из недр алого кристалла сочилось медленно пульсирующее сияние, завораживающее и приковывающее к себе взгляд. Толпа разряженных богатеев замерла, тихие разговоры и смешки прекратились, все ждали.

— Прошу, Михаил Фёдорович, — первым нарушил тишину Иннокентий Двенадцатый.

— Подойди ближе, сосредоточься на источнике, приложи ладонь к кристаллу святилища и закрой глаза, — тихо подсказал мне Фёдор Алексеевич.

На фоне гробовой тишины мой шаг прокатился эхом от каждой колонны, следующий поглотил небольшой мягкий ковёр, лежавший у самой лестницы. Я нашёл внутренним взором источник и приложил ладонь к кристаллу. Яркий свет в нём вспыхнул чуть раньше, чем я успел закрыть глаза, на фоне век горел огромный зелёный «зайчик».

Ладонь тут же защипало, свет стал таким ярким, что слепил даже через сомкнутые веки, потом резко померк. Я, не отрывая ладони от кристалла, открыл глаза, не дожидаясь команды. Высоко надо мной в воздухе застыла цифра одиннадцать, а под ней маленькая единичка и символ магии воздуха.

— В самом деле одиннадцатый, — задумчиво протянул царь. — Воздушник значит, неплохо. Мне такие при дворе нужны.

— Но, Ваше Величество, — с возмущением, но очень осторожно начал Фёдор Алексеевич. — Это мой единственный достойный наследник, неужели вы нас по миру пустите?

От такой мысли и у меня внутри всё похолодело. Служить царю, жить при дворе — это хорошо, но я уже сросся с мыслью, что Солнцеград — мой дом и я наследник княжества. Если бы он сразу забрал меня сюда из Хорошевки, то другое дело, никаких возражений.

— Оставьте меня в княжестве, Ваше Величество, — сказал я, убирая руку с алтаря. — Это моя семья, мой дом, мой долг, а я — последняя надежда.

— Слишком умные и патриотичные речи для бастарда, который меньше месяца назад ещё считал себя сыном кузнеца и ходил по деревне в лаптях, — усмехнулся Иннокентий Двенадцатый.