Краски оживали. Это было единственное слово, которым Лара, профессиональный реставратор, могла описать это чудо. Прямо на её глазах тусклый, мёртвый слой коричневой краски таял, как весенний снег, и из-под него проступала жизнь. Сияющий ультрамарин платья, тёплая киноварь лент в волосах, жидкое золото вышивки. И лицо.. Боже, это было лицо живой, счастливой женщины. Нежный румянец на щеках, лукавые искорки в глазах, губы, изогнутые в смеющейся, дразнящей улыбке. Это была Леонор до трагедии. Леонор, которую любил Вашку.

Тьягу смотрел на неё, не дыша. Он не двигался, он, казалось, превратился в одну из статуй в собственном саду. Лара видела, как в его прозрачных глазах отражается сияние фрески, и на одно короткое мгновение его вечная бледность отступила, а на щеках проступил едва заметный румянец, словно он согревался в лучах чужого, двухсотлетнего счастья. Он смотрел на неё, на настоящую Леонор, не как на портрет, а как на давно потерянную сестру, как на доказательство того, что в истории его семьи была не только боль.

Радость была недолгой.

Не прошло и минуты, как галерею накрыла новая волна холода. Гораздо более сильная и яростная, чем прежде. Это был не плач. Это был рёв раненого, взбешённого зверя. Шёпот, витавший в воздухе, превратился в гневный, шипящий хор, который бил по ушам, пытаясь пробиться в сознание.

И фреска начала умирать.

Яркие пигменты задрожали, начали меркнуть, бледнеть, словно акварель, на которую пролили воду. Сияющий ультрамарин снова становился грязно-коричневым. Золото вышивки тускнело, превращаясь в цвет увядшей листвы. Улыбка на лице Леонор начала таять, оплывать, искажаться. Счастливые глаза затягивала пелена скорби. Лара с ужасом наблюдала, как поверх живого, сияющего лица проступает прежняя маска окаменевшего горя. Слой печали, словно вязкая смола, снова заливал и скрывал под собой короткий миг счастья. Улыбка утонула в скорби.

Астролябия в руках Лары погасла и снова стала просто куском холодного металла.

— Он не даёт, — прошептал Тьягу. Его голос был полон разочарования и, вместе с тем, нового понимания. — Он слишком силён. Один голос радости не может заглушить хор скорби, который поёт здесь уже два века.

Лара опустила бесполезный артефакт. Она не чувствовала поражения. Наоборот, её разум работал с лихорадочной ясностью.

— Значит, нам нужна не одна нота. Нам нужна целая мелодия, — сказала она, глядя на снова мёртвую фреску. — Нам нужна симфония. Все три ключа должны прозвучать одновременно, чтобы их резонанс был достаточно сильным, чтобы окончательно разрушить слой печали и освободить истинное эхо.

Тьягу посмотрел на неё, и в его глазах, несмотря на только что пережитую неудачу, горел огонь. Впервые они не просто реагировали на действия дома. Они поняли его механику. Они нашли слабое место в его броне.

— Дневник, — коротко сказала Лара.

Они вернулись в кабинет. Тьягу бережно уложил астролябию в открытый ящик стола, рядом с перламутровой шкатулкой. Первый ключ был дома. Теперь нужно было найти второй.

Они снова сели перед камином, и Тьягу раскрыл дневник. На этот раз они искали не просто упоминания, а конкретную зацепку, связанную со второй загадкой: «Мелодия, рождённая в сердце горы».

Они листали страницы, описывающие отчаянные попытки Инес найти способ излечить мужа. И вот, на одной из страниц, они нашли то, что искали.

*«15 сентября. Сегодня я была в Монастыре Капуцинов. Умоляла Господа дать мне сил и указать путь. Это место, высеченное в сердце горы, пропитано тишиной и верой. Оно похоже на душу моего Вашку до того, как в неё вселилась тень — такое же суровое, аскетичное, но полное скрытого света. Я говорила с настоятелем. А потом встретила брата Матео. Старого, почти слепого монаха, который когда-то был великим музыкантом при дворе, но ушёл от мира. Он играет на маленьком монастырском органе, и его музыка, кажется, заставляет плакать сами камни. Я рассказала ему, не вдаваясь в подробности, о заблудшей душе, которую я хочу спасти. Он обещал помолиться. И написать для меня гимн. „Гимн для потерянного света“. Он сказал, что в правильной гармонии скрыта сила, способная изгнать любую тьму».

— Монастырь Капуцинов, — прошептала Лара. — Он буквально встроен в скалу. «Сердце горы».