Она тянула из последних сил. Её мышцы горели. Она упёрлась ногами в пол, натянув его руку как канат. Он карабкался, цепляясь за ступени. Плита двигалась всё быстрее, скрежет стал оглушительным. Сантиметр за сантиметром она вытягивала его из каменной ловушки. Когда его голова и плечи показались в проёме, плита с оглушительным грохотом встала на место, зацепив его ногу.

Он закричал от боли. Но он был снаружи. Он был спасён.

Они лежали на холодном полу винного погреба, покрытые пылью и кровью, тяжело дыша. Вокруг воцарилась тишина. Мёртвая, враждебная тишина побеждённого, но не сдавшегося дома.

Лара подползла к нему. Его штанина на левой голени была разорвана и пропиталась кровью. Глубокая, рваная рана.

— Больно? — спросила она, её голос дрожал.

Он посмотрел сначала на свою рану, потом на неё. А потом на астролябию, которую она всё ещё сжимала в руке.

— Да, — выдохнул он. И впервые за всё это время улыбнулся. Настоящей, живой, хоть и измученной улыбкой. — Но у нас получилось.

Он осторожно взял у неё из рук тяжёлый бронзовый прибор и провёл пальцем по серебряной шкале. Первый ключ был у них. Цена была высока. Но они заплатили её вместе.

Глава 29. Цена исцеления

Они лежали на холодном, пыльном полу винного погреба, и тишина, пришедшая на смену грохоту, была почти такой же оглушительной. Тёплая, липкая кровь Тьягу пропитывала её джинсы, а в руке она всё ещё сжимала тяжёлую, холодную астролябию. Триумф от победы стремительно угасал, вытесняемый реальностью: Тьягу был ранен, а они были заперты в самом сердце враждебного дома.

Его улыбка погасла, сменившись гримасой боли, когда он попытался сесть.

— Не двигайся, — скомандовала Лара, и её голос, на удивление, прозвучал твёрдо и уверенно. Адреналин отгонял страх, оставляя место для холодной, практичной ярости. Она переключилась в режим реставратора, для которого любая рана — это повреждение, требующее немедленного вмешательства.

Она осторожно разорвала ткань его брюк, чтобы лучше рассмотреть рану. Каменная плита раздробила кость и разорвала плоть. Рана была глубокой и выглядела ужасно.

— Нам нужен врач, — сказала она.

— Нет, — его ответ был хриплым, но категоричным. — Никаких врачей. Никогда. Они задают слишком много вопросов. Помоги мне подняться.

Это оказалось легче сказать, чем сделать. В подземелье он был слаб и почти беспомощен, но здесь, наверху, в стенах своего дома, к нему возвращалась сила. И вес. Он тяжело опёрся на неё, и они, как два раненых солдата, побрели по коридорам к его апартаментам.

Он отвёл их не в её комнату, а в свою спальню — огромное, сумрачное помещение с массивной кроватью под балдахином и высоким окном, выходившим на разорённый бурей сад. Он рухнул в кресло, и его лицо снова стало мертвенно-бледным.

— Аптечка.. в ванной, в нижнем ящике, — прошептал он, закрывая глаза.

Лара нашла большой старинный несессер, в котором был не просто набор пластырей, а почти полный комплект полевого хирурга: антисептики, бинты, шёлковые нити, иглы. Её на мгновение передёрнуло. Она поняла, что за свои двести лет он не раз имел дело с ранами, которые приходилось зашивать самому, вдали от чужих глаз.

Она опустилась на колени перед его креслом.

— Это будет больно, — предупредила она, смачивая тампон антисептиком.

— Я привык, — глухо ответил он, не открывая глаз.

Когда она начала обрабатывать рану, она заметила странную вещь. Кровь почти не шла. Края рваной раны на её глазах начали бледнеть и стягиваться. Это была не нормальная регенерация. Это было похоже на запись, прокручиваемую в обратном порядке. Разрушение сменялось восстановлением, но процесс этот был неестественным и жутким.

— Твоя рана.. она заживает, — прошептала Лара, заворожённо глядя на это чудо.

— Да, — выдохнул он. — Проклятие не даёт мне умереть. Или оставаться калекой. Оно чинит меня. Но у всего есть цена.

Она подняла на него взгляд. Он стал ещё бледнее, а его кожа на ощупь стала ледяной. Она поняла. Исцеление забирало его энергию, его тепло, заставляя его ещё глубже погружаться в свой вечный холод. Он не лечился. Он перераспределял энергию, жертвуя теплом ради целостности.