У поста медсестры стоял Вершинин.

Лейтенант явно пришел не по делу. Он опирался локтем о стойку и что-то рассказывал Оле, которая вежливо улыбалась, но то и дело поглядывала в мою сторону с выражением легкого облегчения.

Когда Вершинин услышал мои шаги, он обернулся и просиял с той скоростью, которая бывает только у очень молодых людей, еще не научившихся скрывать намерения.

– Марина Васильевна! Как раз хотел зайти к вам. У меня тут пациент с послеоперационными болями, хотел проконсультироваться.

– Запись через ординаторскую, Вершинин. Оля запишет.

– Да я на две минуты, честно.

Он пошел следом, и я уже почти дошла до своего кабинета, когда боковым зрением поймала движение. Дверь третьей палаты была открыта. Тимофей стоял в проеме, опираясь плечом о косяк.

Камуфляжная футболка, спортивные штаны, ему вчера наконец принесли вещи. Руки скрещены на груди, на лице было то самое выражение, которое я уже научилась читать: спокойное, холодное, оценивающее.

Он смотрел на Вершинина.

Лейтенант что-то говорил мне про болевой синдром, но я уже слушала вполуха, потому что атмосфера в коридоре изменилась. Оля за своей стойкой притихла и сделала вид, что очень занята бумагами, а вот Вершинин еще не понял, что происходит.

– Николаев, – сказала, не поворачиваясь к нему, – вам нельзя стоять дольше десяти минут. Идите лягте.

– Я стою шесть, – ответил он. Голос был ровным, но в нем было что-то, что заставило Вершинина наконец оглянуться.

Молодой лейтенант увидел Тимофея и ощутимо сбился с мысли.

– Так вот, – продолжил Николаев, не двигаясь с места, – молодой человек пришел консультироваться или просто ходит за доктором Масловой по коридорам?

Вершинин покраснел. Оля уронила ручку и не стала поднимать. Я развернулась.

– Тимофей Александрович. В палату.

– Я серьезно спрашиваю, – он посмотрел на меня. Не с иронией. Без всякой иронии. – У него что-то болит или он просто решил, что в рабочее время у заведующей есть время на его личные вопросы?

– Это мое рабочее время, и я сама решаю, как его использовать, – сказала спокойно, хотя внутри уже поднималось то острое, горячее раздражение, с которым этот человек умел обращаться виртуозно. – Идите в палату.

– Мне там скучно.

– Это госпиталь, а не санаторий.

Вершинин сделал попытку ретироваться:

– Марина Васильевна, я зайду позже...

– Нет, – сказала. – Останьтесь, я вас приму. – Потом повернулась к Тимофею: – А вы идите и ложитесь, прямо сейчас.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно отлепился от косяка, развернулся и вошел в палату. Дверь не хлопнул, просто закрыл. Это почему-то было хуже, чем если бы хлопнул.

Я приняла Вершинина быстро, дала рекомендации и выпроводила. После этого постояла у своего стола, глядя в окно. За окном шелестели тополя, по двору шел какой-то офицер с папкой. Все было нормально, все было штатно.

Взяла карту Николаева и пошла в третью палату. Он лежал, смотрел в потолок когда я вошла, не повернул головы.

– Вы понимаете, что только что позволили себе совершенно лишнее? – сказала, закрыв дверь.

– Я задал вопрос.

– Вы были грубы на глазах у персонала.

– Я был точен. Это разные вещи.

Присела на стул у кровати и открыла карту. Руки были спокойными, я умею держать руки спокойными даже когда внутри все иначе.

– Николаев. Я понимаю, что вам скучно. Понимаю, что восемь дней в четырех стенах для человека вашего склада это почти невыносимо. Но то, что вы делаете, это не ваше дело. Вершинин – мой коллега. Что он говорит мне и как – не ваша территория.

Молчание.

– Он смотрит на тебя как на женщину, а не как на коллегу, – произнес Тимофей наконец. Голос стал тише, но не мягче. – Ты это прекрасно знаешь.

– И что с того?

Он повернул голову, посмотрел на меня. В этом взгляде не было ничего похожего на смущение.

– Он тебе не подходит. Ему двадцать пять, от силы двадцать шесть. Он еще не знает, что такое настоящая жизнь.

– А вы, значит, знаете, кто мне подходит?

– Нет. Но вижу, кто не подходит.

Закрыла карту.