Тонкая трещина у левого угла, похожая на реку на схематичном рисунке. Почти круглое, чуть желтоватое пятно от старой протечки над окном. Лампа дневного света, которую выключают в двадцать два ноль-ноль, после этого остается только уличный фонарь за окном, и тогда потолок становится серым.

Лежу и смотрю в этот серый потолок. И думаю о Масловой. Это меня раздражает. Само по себе то, что думаю.

Я не привык думать о женщинах так долго, подробно, возвращаясь снова и снова. Женщины в моей жизни были, я не монах и никогда им не был. Но они занимали ровно столько места, сколько сами занимали: момент, тепло, забвение на несколько часов.

Потом я уходил. Или уходили они. Это было честно и удобно для обеих сторон. Маслова не укладывается в эту схему.

Понял это еще в первую ночь, когда открыл глаза и увидел ее. Она стояла у кровати с картой в руках, читала что-то, и не знала, что я уже в сознании. Я несколько секунд просто смотрел, не двигаясь. Рыжие волосы, заплетены в небрежную косу, из которой выбились несколько прядей.

Усталость под глазами, которую она прятала за прямой спиной и профессиональным выражением лица. Пышная – да, я не солгал, когда сказал это. Есть немного, белый халат не скрывал ничего, ни линии плеч, ни талии, ни бедер. Красивая женщина, которая, кажется, делает все возможное, чтобы этого не замечали.

Я заметил.

Но дело было не только в этом. Дело было в том, как она стояла, как будто этот госпиталь, эти стены, этот запах хлорки и чужой боли были ее территорией. Не в смысле власти, а в смысле принадлежности. Она была здесь своей, по-настоящему.

Таких людей я видел немного. Людей, которые нашли свое место и стоят в нем твердо, без сомнений. Я, если честно, всегда им завидовал.

Меня зовут Лис – это позывной, который я получил на втором году службы и который с тех пор прирос ко мне крепче, чем данное при рождении имя. Лис – потому что умею обходить, просчитывать, видеть на три хода вперед. Потому что умею ждать. Потому что умею казаться одним, а быть другим. Это полезные качества для разведчика. Для человека – не очень.

Я прожил сорок два года и большую часть из них в движении. Задание, возвращение, снова задание. Где-то между ними были женщины, застолья с братьями по оружию, редкие отпуска, которые я почти всегда проводил один: в горах или походах, подальше от людей.

Мне говорили: ты закрытый. Я отвечал: я профессиональный. Разницы особой не видел. Семьи не было никогда.

Не потому что не хотел, врать самому себе я умею, но не до такой степени. Хотел, но очень рано понял, что хотеть и мочь, это разные вещи. Я слишком долго отсутствую, слишком мало говорю.

Слишком часто возвращаюсь с такими глазами, что нормальная женщина пугается. Я пробовал один раз, серьезно, лет в тридцать. Она ждала восемь месяцев, потом написала, что больше не может.

Я ее понял. Даже не обиделся. После этого перестал пробовать. Маслова смотрит на меня не так, как смотрят обычно.

Большинство людей, даже опытных, даже бывалых, смотрят на меня с осторожностью. Чувствуют что-то, что заставляет держать дистанцию. Я знаю, что от меня исходит что-то такое, чему нет точного названия. Не угроза, нет. Скорее, ощущение, что этот человек видит тебя насквозь и это не всегда приятно.

Маслова смотрит в ответ.

Прямо, без уклонения, без этой характерной паузы, когда человек решает, отвести взгляд или нет. Она не решает, она просто смотрит. Спокойно и очень точно, как хирург, который оценивает, что и как устроено внутри.

Это выбивает у меня почву из-под ног. Я привык читать людей. Это мой инструмент, моя профессия, моя защита. Я вхожу в комнату и через две минуты знаю: этот врет, этот боится, этот хочет казаться важнее, чем есть.

С Масловой у меня не получается. Она – прямая. До неудобства.

Говорит то, что думает, делает то, что говорит. Не заигрывает, не притворяется, не ищет у меня одобрения. Когда я грублю, она не обижается и не отступает. Просто смотрит и отвечает в тон спокойно, точно, без лишнего.